Вырубить дежурного и начать ломать оборудование? Громко. Рискованно. Её сразу бы вычислили, а значит – родители и Дмитрий оказались бы под ударом.
План «залить всё водой» казался эффективным в голливудских фильмах, но Камилла прекрасно понимала: это не сотрёт информацию. Диски можно просушить, чипы – восстановить, а Фролов наверняка держал рядом людей, способных извлечь данные даже из пепла.
«Физическое разрушение – не выход. Нужно изнутри. Тихо. Так, чтобы никто не понял сразу».
Камилла провела тряпкой вдоль пыльной полосы у стены. Медленно, будто прислушиваясь. Не к шагам. К другому.
Озарение пришло внезапно. Она не сможет разрушить систему снаружи. Но сможет исказить её изнутри.Сила, которую она не до конца понимала, но чувствовала, как продолжение собственной воли, позволяла ей видеть материю иначе.
Ей вполне под силу намеренно уничтожить данные без возможности восстановления. Достаточно было изменить проводимость медных дорожек, вызвать окисление металлов и деформировать кристаллические решётки в ячейках памяти. SSD и флешки зависели от точной структуры вещества – нарушь её, и даже самые продвинутые техники не спасут информацию.
Баба Зина присела, будто собиралась вручную тереть особенно въевшуюся грязь. А в это время её сознание скользнуло внутрь техники.
Плата, ещё секунду назад усыпанная блестящими дорожками и кристаллами, потемнела. Тонкие линии вспухли, словно покрыл их ожог. Медь покрылась оксидом, кремний стал мутным. Всё выглядело так, словно внутренности машины состарились за пару ударов сердца.
Модули продолжали гудеть. Снаружи ничего не изменилось. Но данные исчезали.
Уборщица же просто стояла на коленях, отжимая тряпку – будто всё, что она делала, это вытирала пыль под проводами.
Затем она прошла дальше к стойке с жёсткими дисками.
Внутри – пластинки, чувствительные к температуре и магнитным полям. Контроллеры. Контакты. Шины. Всё это для неё теперь – словно органика. Как будто она смотрит сквозь плоть на кости.
Камилла закрыла глаза. Внутренним усилием она перестроила кристаллическую решётку меди в хаотичную аморфную массу, превратила алюминиевые дорожки в тусклый осадок, а кремниевые модули – в мелкий стеклянный песок.
На глазах ничего не менялось. Серверы гудели. Лампочки мигали.
Но всё оборудование уже было мёртво изнутри. И даже если кто-то разберёт его по винтикам – он увидит только материю, но не данные.
Она открыла глаза.
— Вот и всё, — пробормотала себе под нос, словно комментируя сложный пятак на полу. — Сопли вымыла.
— Чего? — отозвался дежурный.
— Ничего. Всё чисто. Как в морге.
Собрав тряпки в ведро, она развернулась, вытирая руки о фартук.
Оставалось выйти – спокойно и тихо.
На третий день Камилла изменилась снова.
В коридорах в последующие дни всё чаще стала мелькать новая лаборантка Танечка – молодая, с лёгким бронзовым загаром и губами, блестящими, как вишнёвый сироп под вечерним светом. Она была слишком красива, чтобы казаться опасной. Таких не боятся. Таких, скорее, не воспринимают всерьёз.
С лучезарной улыбкой и голосом, мягким до неестественности, она проникала в пространство других людей легко, почти играючи. Плавные интонации, небрежно лежащие на покатых плечах локоны, игривые взгляды, скользящие мимо – но ровно настолько, чтобы зацепить.
Танечка появлялась у дверей с отчётом, которого никто не ждал. Задерживалась у кулера, вовлекаясь в безобидные разговоры с младшими научными сотрудниками. Случайно соприкасалась плечом с мимо проходящими людьми в узком коридоре – и тут же ловко подхватывала тему, будто знакома с этим человеком всю жизнь.
Флирт был её инструментом. Едва ощутимый, лишённый давления, но достаточный, чтобы направить внимание туда, куда нужно. И этого короткого взгляда, лёгкой улыбки или доверительного наклона головы было достаточно, чтобы незаметно открыть чужой разум.
Пока собеседник терялся в ощущениях, она уже читала его, словно страницу, едва потрёпанную временем.
Но Камилла не просто выуживала сведения о внутренней кухне лаборатории. Она переписывала сознание тех людей, кто был замешан в делах Фролова лишь косвенно.