Он вышел из кабинета, не оборачиваясь.
***
Бывший процедурный кабинет санатория, в прошлом наполненный голосами медсестёр и запахом медикаментов, теперь казался искусственно законсервированным. Потолок низкий, стены выкрашены в бледный оттенок серого. Кафель в углах потрескался, и в этих трещинах будто спрятались годы, сдавленные в пыль и плесень. Свет из узкого окна под потолком не столько освещал, сколько давал понять: снаружи за стеклом есть день, но он – не для тебя.
Камилла сидела у стены, поджав ноги, словно пытаясь стать меньше и скрыться в самой себе. Спина девушки – прямая, будто сама комната принуждала её позвоночник быть жестким, не позволяя расслабиться.
Взгляд был пуст, как затянутое облаками небо, без надежды на свет. Она дышала ровно, словно в попытке сохранить хоть какую-то видимость контроля, но внутри неё всё дрожало. Не физически – внутри, на самой глубине. Чувство это было странным и чуждым, как если бы вся её сущность распалась на части, а каждая из них пыталась вырваться, как пламя из-под льда.
Океан...
Когда-то такая мощная и всеобъемлющая сила, сейчас казалась далёкой, как звезда, угасшая, но ещё светящаяся где-то в темном космосе. Чем глубже она пыталась погрузиться в себя, тем сильнее чувствовала, как он ускользает от неё, унесённый куда-то за грань, и теперь её душа была словно пустой сосуд, не способный наполниться.
Дмитрий ходил по комнате. Его шаги его были столь тихими, будто даже пол не смел нарушить эту тягучую тишину. Он часто останавливался, делал паузу, словно прислушиваясь к чему-то.
Однако звуков здесь не было.
Русоволосый мужчина слушал нечто-то другое.
Его взгляд скользил по стыкам плит, как если бы каждый шов между ними скрывал ответ, который он должен был разгадать.
Пальцами Дмитрий слегка касался стены, словно он пытался почувствовать пульс этого места. Кожей он ощущал некий ритм, пронизывающий эту камеру, будто она была живым существом, наделенным невидимой силой. И вот этот ритм – почти неуловимый, почти незаметный – был её дыханием.
Где-то внутри…
В самых недрах этого места пульсировало нечто, создающее вакуум тишины, который, казалось, сжимал разум своих пленников, выжимая каждую мысль, каждое чувство.
Примерно каждые двадцать секунд мужчина ощущал сбой. Крошечный. Практически незаметный. В эти моменты пространство замирало, и Дмитрий мог бы поклясться, что чувствует, как сама камера на мгновение затаивает дыхание, словно бы ожидая чего-то. Каждый сбой оставлял пустое место, как маленькая трещина, как нить, которую нужно порвать.
— Ты чувствуешь? — прошептал он, опускаясь рядом с Камиллой на холодный кафель. Его голос был почти неслышным, как шум мыслей. — Здесь есть определённый ритм. Секунда, может, две, когда напряжение отпускает.
Девушка медленно подняла голову. В её глазах не было ни света, ни слёз – только сухая усталость. Та, что приходит от бесконечного внутреннего сопротивления.
— Это не важно, — выдохнула она. — Я не могу пробиться. Все мои действия отскакивают от стен, я слышу только эхо своей силы.
— Значит, нам нужен всплеск, — ответил он мягко. — Что-то резкое, что сможет пробить этот барьер, когда возникнет очередной перебой в ритме.
Она покачала головой, едва заметно, словно отмахиваясь от его мысли как от назойливой мухи.
Дмитрий даже не смотрел на её реакцию. Он уже начал продумывать варианты.
Сначала он попытался начать с очевидного.
— Кам, ты ведь знаешь, кто такой Фролов. Не просто научный фанатик. Он игрок, всю жизнь двигающий людьми, как фигурами на доске, — голос дрогнул, но он взял себя в руки. — Он пытал нас, прячась за высокими словами о «всеобщем благе». Но ты же понимаешь, Ками, для него ты – не человек. Ты – артефакт. Инструмент.
Камилла склонила голову. Лицо её чуть дрогнуло.
— Он использовал твоих родителей, — продолжил Дмитрий. — Спрятал их, чтобы ты поверила, что они заложники. Чтобы ты сама держала себя на поводке.
— Замолчи, — прошептала она. Голос её был полон боли. — Ты же знаешь, как мне тяжело слышать это. Что мы можем изменить?