— А кем она сейчас является, Дмитрий? Человеком?
Русоволосый мужчина сжал кулаки. Он знал, что Камилла изменилась. Но это всё ещё была она. Её мысли. Её страхи. Её решения. Но Александр Фролов видел в ней только ресурс. Он медленно выдохнул, пытаясь взять себя в руки.
Фролов лишь пожал плечами.
— Ты же понимаешь, что выбора у неё все равно нет, — оставляя последнее слово за собой, он повернулся и неторопливо направился обратно к лаборатории. — Как и у тебя.
Его шаги были уверенными, неспешными – он уже знал, чем всё закончится, и не видел смысла торопить неизбежное. На пороге он ненадолго задержался, все же бросив через плечо.
— Ты ведь тоже это понимаешь, Дмитрий. Вопрос только в том, как скоро ты смиришься с этим.
Дверь со стальным лязгом закрылась за ним, поглотив его силуэт.
Молодой мужчина остался стоять в темноте, глядя на старое здание, под которым скрывался их ад.
Пустота в груди разрасталась, как трещина в стекле.
«Выбора у неё нет… Или у нас обоих?»
***
Камилла сидела на краю постели, её ноги почти не касались пола. Комната была тихой, но не той пустой тишиной, к которой она привыкла. Эта тишина давила. Не потому, что вокруг не было звуков – где-то вдалеке едва слышно шелестели шаги, воздух гудел ровным потоком вентиляции. Внутри неё стало слишком тихо. Раньше в голове всегда что-то бурлило – мысли, эмоции, раздражение, злость, стремление взять контроль над ситуацией. Теперь же… Ничего.
Она видела, как её кровь исцеляла чужую плоть. Не на предметном стекле. Не в искусственных условиях. А в живом человеке.
Камилла вспомнила, как ассистентка поднесла к губам изнеможденного мужчины пробирку с густой тёмной кровью. Когда он сделал первый глоток, ничего не изменилось. Второй – его лицо скривилось, мышцы дёрнулись от слабого, едва заметного спазма. Третий – он захрипел, его пальцы напряглись, словно что-то внутри него наконец дало ответ. А затем…
Девушка заметила, как побелели очертания его некротизированных пальцев. Чёрная кожа начала светлеть, темнота отступала, будто слой мертвечины осыпался, уступая место розоватой плоти. Размякшая, гниющая ткань перестала сочиться мутной жидкостью, её поверхность стала плотнее, приобретая живую, здоровую текстуру. Разложение остановилось. Через мгновение края язвы начали сжиматься, затягиваться, и вот уже багровая рана исчезала, как пятно на стекле под движением ладони.
Мужчина издал сдавленный звук – не то стон, не то вздох. Он шевельнул пальцами, и впервые за долгое время они повиновались ему. Потрясённый, он смотрел, как возвращалась чувствительность, как жизнь пробегала по руке, заполняя каждую клетку.
Боль ушла.
Она чувствовала это.
Тёплая волна пробежала по её венам, отдаваясь лёгкой дрожью в пальцах. Это было похоже на эхо. На что-то правильное.
Девушка исцелила его. Радость ударила неожиданно. Не триумф, не гордость, а тихая, непонятная радость.
Но тут же следом пришло осознание. Это было не её решение. Не она выбирала помогать. Не она решала, кто должен жить, а кто нет. Она просто стала инструментом чужой воли. И именно это пугало её больше всего.
Камилла опустила голову на подушку, подложив ладони под голову.
«Что, если смысл существования в том, чтобы исцелять?»
Эта мысль не была внезапной. Она зрела в ней с того самого момента, как её кровь слилась с чужой плотью, стирая границы между жизнью и смертью.
Девушка впервые ощущала чужую боль не как наблюдатель, а как нечто собственное. И впервые за многие годы ей хотелось сделать что-то не ради себя.
Она глубоко вдохнула, но тревожное чувство не ушло.
«Что, если это больше не моя жизнь?»
***
Дмитрий наблюдал за ней через стекло жилого бокса. Камилла лежала на кровати, свернувшись калачиком. Неподвижная. Тихая. Она выглядела… Иначе. Не из-за физических изменений – он уже понял, что её тело стало другим. Но что-то в её выражении лица пугало его сильнее всего.
Эта девушка больше не была той Камиллой, которую он знал. Ещё несколько дней назад она бы металась по лаборатории, требовала объяснений, проклинала его, Фролова, весь этот эксперимент. Теперь же…