Так начался их роман.
Ошибкой было думать, что он сможет сохранять дистанцию.
Камилла никогда не позволяла быть просто сторонним наблюдателем. Она не вписывалась в привычные модели, не позволяла разбирать себя по полочкам. Каждый раз, когда он думал, что понял её – она переворачивала игру. То приближала, давая ощутить себя нужным. То отталкивала, оставляя с ощущением полной беспомощности. Она ломала его логику, рушила схемы, заставляла чувствовать, даже когда он пытался этого избежать.
Она играла с ним.
А он, чёртов идиот, позволял ей это делать.
В какой-то момент он перестал быть учёным. Исследовательские заметки превратились в мысли о ней, холодный анализ – в переживания, которые он не мог контролировать.
Он просто любил её.
Постепенно Камилла стала частью его жизни. Его семьи. Анна, его младшая сестра, подружилась с ней. Дмитрий не сразу понял, насколько это изменило всё. Они были близки – две девушки, такие разные, но каким-то образом дополнявшие друг друга. Это было странно, но казалось естественным.
Именно тогда он разорвал связи с исследовательской программой. Перестал интересоваться экспериментами, наблюдениями, данными. То, что начиналось как исследовательский проект, стало личным, слишком личным.
Орден не стал удерживать его. Они не угрожали, не пытались давить. Им это было не нужно. Дмитрий был для них не целью, а инструментом. Они знали, что он вернётся. Не потому, что его можно было заставить. А потому, что он уже был связан с Камиллой.
Психологическая связь – самый мощный инструмент управления.
Чувства делали его уязвимым.
Они знали, что Камилла останется в его жизни даже после гибели Анны. Что он не сможет отпустить её окончательно. Значит, он останется полезным. Даже если сам об этом не подозревает.
Фролов знал, что такие люди, как Дмитрий, не уходят навсегда.
Нужно было просто подождать.
***
Лаборатория никогда не спала. Дмитрий заметил это уже в первую ночь после возвращения Камиллы. Здесь всегда горел свет, в помещениях мелькали фигуры в белых халатах, раздавались приглушённые голоса. Учёные работали над вычислениями, анализами, экспериментами. Время текло здесь иначе, словно никто не обращал внимания на смену дня и ночи.
Но стоило Дмитрию появиться в коридоре, как разговоры прекращались. Голоса, ещё секунду назад оживлённо обсуждавшие работу лаборатории и местные сплетни, становились тише, но не исчезали полностью – лишь меняли направление.
— Этот всё ещё здесь? — кто-то вполголоса бросил вопрос, и Дмитрий услышал, как тихо скрипнул стул, когда один из ассистентов развернулся, делая вид, что занят бумагами.
— Почему глава его оставил? — шёпот, чуть громче, чем следовало. Двое лаборантов переглянулись, один нервно постукивал ручкой по столу, словно взвешивая свои мысли.
— Что вообще с ним делать? — раздалось ближе, с оттенком раздражения. Молодой ординатор, прислонившийся к стене, поправил очки, не глядя в его сторону.
Дмитрий почувствовал, как по позвоночнику ползёт неприятный холодок. Он не был врагом, но и союзником его не считали. Скорее... Каприз руководства, который не трогают, но и не понимают, зачем терпят. Они не избегали его, но и не пытались наладить контакт. Мужчина чувствовал себя странно: он вроде бы был частью процесса, но в то же время оставался чужим. К нему относились с вежливым равнодушием.
Но это играло ему на руку. Он двинулся дальше, мимо лабораторий, ловя случайные обрывки разговоров. Свернул за угол, и тут же уловил голоса. Они доносились из небольшого закутка рядом с узким служебным помещением. Голоса приглушённые, но наполненные напряжённой уверенностью. Разговор шёл быстро, ритмично, с лёгкими паузами, когда один собеседник словно ждал от другого подтверждения своих слов.
— …они всё нашли в архиве.
Дмитрий замедлил шаг, изображая рассеянную задумчивость. Боковым зрением он уловил, как двое мужчин стояли у стеллажа, один листал бумаги, другой ссутулился, упираясь ладонями в стойку.
— Это ещё не доказательство, — отозвался второй голос, более резкий, будто человек раздражался на оппонента.