Мы, наивные, цеплялись за мысль, что их император просто потерял контроль над армией, что это временное безумие, как весенняя лихорадка у молодых жеребцов. В глубине души я — ещё ребёнок — знал: это ложь, которой мы себя тешили. Союз рассыпался в прах, как замок из песка под волной.
Всё это разворачивалось на материке Эскель — земле, где девяносто пять процентов жителей были людьми, а остальные пять — разумными расами, чьи голоса редко звучали в наших хрониках. Эскель был огромен и суров: бесконечные равнины сменялись грядами гор, острых как клыки, а реки текли медленно, словно кровь в жилах мира.
Монария занимала юго-восток материка — плодородные поля, усеянные золотыми колосьями, и города с белыми стенами, что сияли под солнцем, как жемчужины. Столица Минраль была сердцем королевства: узкие улочки, вымощенные булыжником, пахли свежим хлебом и раскалённым металлом из кузниц, а над всем возвышался замок — молчаливый страж, чьи башни пронзали небо.
Кривер лежал к северо-востоку, за горами, в землях холодных и мрачных, где леса из чёрных сосен шептались о древних тайнах, а города строились из камня, серого как их души.
За столько лет союза Кривер проглотил сорок процентов Эскеля. Их армия была машиной войны, не знающей усталости, а их идеология — ядом, отравлявшим всё живое. Они называли себя «белыми людьми» и мечтали о мире, где не останется ни эльфов с их тонкими песнями, ни гномов с их глубокими шахтами, ни даже нас, простых людей Монарии, если мы не склоним головы.
Глава I, страница 2
Почему мы держались за них? Страх — ответ простой, но горький как старое вино. Монария была слишком мала, чтобы выстоять в одиночку. Наш король Эльмир VII, мудрый, но осторожный до трусости, решил, что лучше идти за Кривером в пропасть, чем погибнуть, сопротивляясь. Ирония судьбы: верность, что когда-то спасла нас, теперь вела к могиле. Долг — штука страшная. Цепь может защитить, но и задушить.
Из-за этой войны моё обучение на рыцаря оборвалось, как песня, прерванная ударом молота. Меня, сына кухарки королевского двора, вернули домой, в Эльтор. Да, я плебей — кровь моя не голубая, а самая что ни на есть красная, пахнущая потом и землёй. По милости Эльмира VII меня отправили учиться искусству меча и щита.
Меня зовут Лойн. Имя знатное, хоть дала его мне мать из любви, а не из знатности. «Луна» и «защитник» — так оно переводится. Забавно, не правда ли? Луна светит в ночи, холодная и далёкая, а я — всего лишь парень с мозолями на руках, который любит свою мать и пытается понять своё место в этом мире.
Приехав в столицу после четырёх лет разлуки, я бросился к ней, едва ступив на землю Эльтора. Её лицо засияло, словно отражая внутренний свет. Мы обнялись, и её тепло растопило лёд в груди, что копился от тревог и дорог.
— Расскажи мне всё, — сказала она, усаживая меня за стол, где уже дымилась чашка чая, пахнущего травами и домом.
Я улыбнулся. Она читала мои письма, но жаждала историй из моих уст. Живой рассказ — это всё равно что сравнивать засушенный цветок с живым, благоухающим бутоном.
Одна из историй касалась моего имени. Помню, в первый день в Академии наш наставник — воин средних лет с лицом, покрытым шрамами, словно картой забытых битв — оглядел меня и зычно провозгласил на весь плац:
— Этот парень будет защищать вас в ночи. Ни одна муха не пролетит мимо него. — А потом добавил с улыбкой: — Правда, он, наверное, поздно встаёт, лунный защитник. Здесь ему придётся стать жаворонком.
Я тогда, наивный и честный, выпалил:
— Мы с мамой просыпаемся рано утром. Я очень редко вижу луну.
Наставник замолчал на секунду, а потом расхохотался:
— Тогда ты у нас жаворонок-сова!
Весь отряд покатился со смеху — и я вместе с ними. В том смехе звенело что-то светлое, как далёкий колокол детства. Ведь тогда мы ещё не знали, что скоро нам придётся защищать не только по ночам, но и днём, и на рассвете, и в те сумерки, когда трудно отличить друга от врага.
Мать кивнула, но за смехом я видел тень тревоги. Война стучалась в двери, и скоро мне предстояло защищать не только своё имя, но и всё, что мне дорого.
Прозвище «Жаворонок-Сова» прилипло ко мне надолго, став частью портрета того, кем я был и кем предстояло стать. Оксюморон, воплощённый в одном нескладном юнце. В этом была своя горько-сладкая поэзия — поэзия начала пути.
Глава I, страница 3
Напряжение висело в воздухе замка, как туман перед рассветом, когда даже птицы замирают, чуя неладное. Мы цеплялись за союзный пакт, словно утопающие за соломинку. Наш король твердил подданным: войны не будет, мол, всего лишь баловство заезжих рыцарей.