Глава III, страница 12
В коридоре встречаю сэра Леойнта. Он выглядит озабоченным, в руках мятые документы.
— Леойнт де Мортвель! — выдыхаю я, пытаясь отдышаться. — Я ягоды собирал и увидел рыцарей из Кривера. Они движутся так... целенаправленно. Неужели принц к нам едет?
Леойнт поднимает голову, и я вижу в его глазах тревогу, которая тут же сменяется настороженностью.
— Рыцари? — голос становится жёстче. — На разбойников не похожи?
— Нет, настоящие рыцари, в доспехах, с гербами. Слишком... организованно.
Леойнт молчит долгую секунду, и в этом молчании слышится нечто недоброе. Он потирает переносицу костяшками пальцев, словно пытается стереть невидимую боль.
— Нет, Лойн. Никто к нам не приезжает, — складывает он документы, пряча что-то важное. — Иди к маме.
В его голосе звучит не просто занятость. В его голосе звучит страх. И это пугает меня больше, чем вид чужих рыцарей на нашей земле.
Потому что когда взрослые начинают бояться, детям остаётся только молиться.
Стою я теперь как с писаной торбой, только вместо торбы — сиротливый мешочек с горстью ягод, а в груди — ещё больше вопросов. Взрослые... вечно у них всё туманно и многозначительно. «Дел по горло»... Может, эти самые дела как раз и связаны с теми, кто вроде как «не едет», но почему-то весьма целеустремлённо ползёт по нашим горам?
Иду к кухне, где пахнет хлебом и травяным отваром — крохотный островок покоя в море смутных предчувствий. Там тепло, там мама улыбнётся своей тихой улыбкой, той, что прячет усталость. И может быть, расскажет что-нибудь о прошлом, когда мир был мягче, а тени короче.
В воздухе витает нечто большее, чем аромат ягод и сырость леса. Витает предчувствие перемен, которые придут с теми чужими рыцарями, что текут по нашим холмам, как неизбежная судьба.
И я, мальчик с горстью ягод, уже знаю в глубине души, что детство моё заканчивается вместе с этим багровым закатом. Впереди — время выбора между словом и мечом, между мудростью и силой. Время, когда придётся понять, что величие измеряется не блеском доспехов, а способностью сохранить человечность даже тогда, когда мир вокруг становится жестоким.
Каждая собранная ягода была частицей огромной мозаики судьбы, где истина, как всегда, пряталась в недосказанном.
Глава III, страница 13
Замок встретил меня той особенной пустотой, что живёт лишь в местах, покинутых теми, кого мы любим. Каждый шаг отдавался эхом по каменным коридорам, словно призрак проверял, кто осмелился нарушить его дремоту. Я искал мать — но разве искал только её? Или ту незримую нить, что соединяет нас с детством, с верой в простоту прощения?
Кухня встретила меня холодом потухшего очага и сиротливым натюрмортом немытой посуды. Ни звука, ни тени, ни запаха любимого пирога — только лёгкий привкус чего-то несказанного витал в воздухе, как память о разговоре, которого не случилось.
Коридоры протянулись безмолвными артериями каменного организма, где сквозняки шептали что-то на своём, понятном лишь им языке. Даже сад, обычно полный маминого присутствия среди роз и жимолости, казался осиротевшим — будто она растворилась в утреннем тумане, оставив лишь отголоски в лепестках и дыхании трав.
Забавно, как быстро привыкаешь к чьему-то присутствию, а потом мечешься как потерянный, едва человек отлучится. Наверное, это и есть та самая зависимость, о которой философы пишут толстые книги, называя её то любовью, то привязанностью, то просто человеческой слабостью.
Горничная Эльза — добродушная женщина с вечно мучными руками и глазами цвета осеннего неба — оказалась моим проводником в этой загадке.
— Привет, Лойн, — улыбнулась она, отряхивая фартук. — Маму ищешь? Она на рынок укатила, за продуктами для королевской семьи.
Слова повисли в воздухе, прозрачные, как паутина. Это было неожиданно. И подозрительно.
— Как это — она? — переспросил я, чувствуя, как брови сами собой поползли вверх. — Обычно этим занимаются специальные люди. Зачем маме лезть в чужие обязанности?
Эльза пожала плечами с той особой философией, что свойственна людям, видевшим в жизни всякое:
— Сама попросилась. Говорит, душа просит простора, да и для королевского стола глаз наметанный нужен.
Душа просит простора... Или моя вчерашняя тирада о смысле бытия так её впечатлила, что она решила сбежать подальше от домашнего философа-самоучки? В её словах было слишком много недосказанности, словно под простыми фразами таился подтекст, который я не мог уловить.
— Она сегодня вернётся? — спросил я, уже мысленно прикидывая свои шансы на искупление.