Есть миф — принцесса выжила.
Миф — точное слово. Тоненькая ниточка веры, за которую мы цеплялись, как утопающие за соломинку. Надежда парила в лагерном воздухе, как утренний туман над болотом — слабая, призрачная, но упрямая. Кто-то клялся, что видел её в соседнем графстве. Кто-то слышал от купца, что она скрывается у горных народов. Кто-то просто хотел верить.
Настоящий удар пришёл потом.
Лойент де Мортвель — легендарный полководец, гроза империй — остановил армию Кривера у замка. Подвиг, достойный древних сказаний! Только этот героический поступок так ярко высветил серость остального командования, что дисциплина захрустела, как сухая ветка под сапогом. Солдаты начали перебегать к Криверу — там хотя бы платили исправно серебром, а не обещаниями славы.
Оставшиеся рыцари кучковались, как овцы перед грозой: «А что думает маршал Брандт де Мортвель? Что скажет брат героя?»
Фигура действительно эпическая. Старший Мортвель не бросается в бой с поднятой головой и криком «За короля!» — сначала изучит карты, просчитает потери, узнает цену победы. Мудрость или трусость — кто разберёт?
Тут-то на сцену и выкатился я.
— Почему я? — спросил, когда объявили решение.
— Шольн, ты самый решительный и тебя оставили тут главным, — сказали другие рыцари, но глаза бегали. — Скачи к маршалу, доложи как есть. Время не терпит.
Я поехал. Не пылал энтузиазмом — тот давно прогорел, оставив пепел цинизма и привкус горечи во рту — но кто-то же должен был. Тысяча сто километров звучали, как приговор смертника. На хорошей лошади — две недели пути. На моей кляче по кличке «Ветер» — до второго пришествия, не раньше.
Глава IV, страница 2
Первые сто километров я ещё строил иллюзии о быстрой дороге.
Мой конь устал к полудню первого дня и смотрела с упрёком, который могут выражать только уставшие животные и честные люди. Хороших лошадей до этого забрала армия Кривера — вместе с хорошими людьми, хорошими новостями и последними крошками надежды.
Привалы каждые два часа. Сначала я злился — на коня, на обстоятельства, на весь несправедливый мир, где добрые короли умирают, а злые империи процветают. Потом смирился. А потом даже начал получать странное удовольствие от медленного путешествия. Когда торопиться некуда, замечаешь, как солнце играет в листве старых дубов, как важно, словно сенаторы, шагают серые цапли, как нежно журчит безымянный ручей, сбегая в долину.
Философы говорят, что путешествие важнее цели. Теперь начинал понимать — они точно никогда не ездили на плохих лошадях по важным делам государственной важности.
Вторая беда — деньги.
Моналийские монеты не принимались нигде. Какой смысл торговать валютой несуществующего государства? Красивые золотые и серебряные кружочки с профилем покойного короля превратились в металлолом. Первую ночь провёл голодным, слушая, как урчит живот под звёздным небом. Ирония была очевидна и болезненна: вчера офицер великого королевства, сегодня — нищий странник с горстью бесполезных монет.
Пришлось проявить изобретательность, о которой не рассказывают в рыцарских романах.
Обменивал серебряные пуговицы на хлеб в деревушках, где крестьяне смотрели недоверчиво на всех, кто носит шпагу. Меч означал неприятности — либо ты их несёшь, либо они несут тебя.
В одной такой деревеньке встретил старого мельника. Хмурый дед с мукой в седых волосах и мудростью в усталых глазах.
— Из Моналии? — переспросил, взвешивая мою серебряную пуговицу. — А её уже и нет, королевства-то.
— Есть ещё, — возразил я горячо. — Пока есть люди, которые помнят.
— Эх, сынок, — покачал головой мельник. — Помнить не то же, что существовать. Помню я и свою молодость, да колени-то от этого лучше болеть не перестали. Помню покойную жену, да от одиночества не легчает. Память — она как мука без воды. Сама по себе хлеба не испечёт.
— Без памяти и хлеба не будет, — не сдавался я.
— Ишь ты, философ! — засмеялся старик. — Ладно, меняю твою пуговку на краюху и кусок мяса. Не потому что королевство твоё живо, а потому что серебро есть серебро. А ты голодный — это видно.
Дал мне хлеба с дорогой, посыпав советами:
— Не суйся к разбойникам с проповедями. Им не до философии — им до твоего кошелька. А если попадёшься к имперским — говори, что служил кому угодно, только не Моналии. Они шуток не понимают
Глава IV, страница 3
К концу третьего дня вспомнил, как находить съедобные ягоды и корни. Аристократическое жизнь, оказывается, не включало курс выживания — досадный пробел в программе легкой жизни. Природа напоминала всё жестоко, но честно.