Третья беда — разбойники.
Развелось их больше, чем блох на дворовой собаке. Королевство рухнуло, работы не стало, а есть хочется каждый день. Простое уравнение: нет законной власти — будет незаконная. Каждая встреча с такими джентльменами удачи — это потерянное время и очередной шрам на память.
Первого встретил на второй день. Тощий парень с кривым мечом и голодным блеском в глазах. Выскочил из кустов, как чёрт из коробочки.
— Кошелёк или жизнь! — провозгласил дрожащим голосом.
— Кошелька нет, — честно ответил я. — А жизнь пока не планирую отдавать. У меня дел много.
— Как это нет? — растерялся разбойник. — А как же... а как же правила?
— Какие правила?
— Ну... путник должен иметь деньги. Иначе как грабить?
— Это твоя проблема, не моя.
Пока он размышлял над этой философской дилеммой, снял его с ног одним движением и связал собственным поясом. Не убил — убивать отчаявшихся людей казалось бессмысленным. К тому же он был худее моей лошади.
— Слушай, — сказал на прощание. — В разбойники ты не годишься. Слишком вежливый. Попробуй торговлю.
Третий разбойник — а второго благополучно миновал — оказался мальчишкой лет шестнадцати. На лице у него голод написал печальную историю про разорённую ферму и мёртвых родителей. Держал в руках ржавый кинжал и трясся, как осиновый лист.
— Зачем? — спросил я мягко, держа меч у его горла. — Скажи честно.
— Есть хочется, — просто ответил парень, и голос дрогнул. — Работы нет. Королевство кончилось, а жрать хочется каждый день. Каждый божий день, понимаете?
Я понимал. Слишком хорошо понимал.
— А раньше чем занимался?
— Помогал отцу. Хлеб растили. Налоги... а потом война пришла. Поля сожгли. Отца забрали в солдаты — не вернулся. Мать померла от горя. Я остался. И что мне делать? Умирать с голоду?
Дал ему последний кусок хлеба и все мелкие монетки, что удалось выменять.
— Иди в город, — посоветовал. — Ремесло изучи. В разбойники ты не годишься — руки трясутся, глаза добрые. Тебя первый же купец зарежет.
— А вы? — спросил парень, пряча хлеб за пазуху. — Вы кто? Почему не убиваете?
— Я? Я тоже остался без работы. Только с мечом вместо плуга. Иду искать новое место службы, можно так сказать..
Мальчишка ушёл в ночь, а я остался размышлять под звёздами: кто больший разбойник — голодный ребёнок с ржавым ножом или цивилизованная армия, грабящая целые страны во имя высоких идей и императорской славы?
Глава IV, страница 4
Километры складывались в дни, дни тянулись, словно вечность.
Научился читать погоду по движению облаков, различать съедобные растения по форме листьев, предугадывать засады по тому, как замолкают птицы. Научился экономить силы коня и находить красоту в простом — в том, как утренний туман ложится на реку, превращая её в дорогу духов, в стрекоте кузнечиков, похожем на шёпот травы, в том, как луна превращает пыльную дорогу в серебряную реку, ведущую в неведомые страны.
Странное дело — чем дальше ехал, тем яснее понимал, зачем еду.
Не только чтобы найти маршала и передать депешу. Ехал, чтобы понять самого себя. Кто я, когда королевство рухнуло, армия разбежалась по домам? Остаюсь ли капитаном, когда капитанить некем и нечем? Остаюсь ли рыцарем, когда служить некому? Остаюсь ли дворянином, когда дворянство стало пустым звуком?
Ответ приходил с каждым пройденным километром, с каждым рассветом, встреченным в седле.
Я остаюсь человеком. Со всеми слабостями и сомнениями, что делают людей людьми, а не безупречными героями баллад. И в этом — сила. Не в громких титулах и золотых погонах, а в способности продолжать путь, когда он кажется бессмысленным. В способности делиться хлебом с голодным мальчишкой. В способности не убивать слабых, даже если они того заслуживают.
Пейзаж был суров и прекрасен одновременно.
леса, где старые ветви сплетались, словно руки молящихся монахов, сменялись выжженными полями с чёрными остовами деревень. Видел стариков, сидящих на пепелищах и смотрящих в пустоту, и детей, играющих среди руин в войну — единственную игру, которую успели выучить.
Природа жила своей жизнью, безразличной к людским трагедиям. Ветер по-прежнему пел в кронах, реки всё так же блестели под солнцем, звёзды светили с той же холодной красотой. В этой вечности было что-то утешительное. Мир не рухнул — рухнули наши планы, наши королевства, наши иллюзии о справедливости. А мир остался.
Иногда разговаривал сам с собой — единственный попутчик, который не требовал овса и не хромал на левую переднюю.