«Страдание — наш хлеб насущный, — бормотал, глядя на звёзды. — Только иду, потому что могу. Потому что должен. Потому что если не я, то кто?»
Свобода звала плюнуть на всё, уйти отшельником в глухие леса, построить хижину у озера и жить, как звери — просто и естественно. Но долг тянул вперёд, к маршалу, к ответу, к продолжению истории, которая, возможно, уже кончилась.
Глава IV, страница 5
Однажды в чаще встретил странного старика — то ли мудреца, то ли безумца, то ли того и другого сразу.
Он сидел у костра в рваном плаще, варил что-то в котелке и напевал под нос древнюю песню. Когда я подъехал, даже не поднял глаз:
— Идёшь, потому что ищешь. Страдаешь, потому что живёшь. Только не потеряй, что ищешь, парень.
— А что я ищу? — спросил, спешившись.
— Откуда мне знать? Каждый ищет своё. Кто принцессу, кто смысл, кто просто дорогу домой. Главное — не останавливаться. Стоячая вода протухает.
Покормил меня варевом из корней и трав, дал ночлег у костра. Утром проснулся — старика будто не было. Только угли тлели да тропинка вела вглубь леса.
Может, приснился. Может, был. В такие времена граница между сном и явью размывается, как береговая линия во время прилива.
Лагерь нашёл на границе с владениями Кривера (Дагла в прошлом).
Десяток шатров, костры, усталые лица солдат. Атмосфера поражения висела в воздухе, как дым от сырых дров. Но держались. Ещё держались.
Маршал стоял у своего шатра — высокий мужчина с лицом, изрезанным шрамами, как карта прошлых сражений. Глаза глубокие, словно старые колодцы, полные горькой воды.
Рассказал всё: о гибели короля и королевы, о мифе про выжившую принцессу, о рыцарях, которые ждут приказа и теряют веру с каждым днём. О том, как разбегается армия и как крестьяне перестали узнавать наших солдат.
Глава IV, страница 6
Маршал слушал молча, тяжело дыша. Когда я закончил, долго молчал, глядя на карту, разложенную на походном столе.
— Жизнь — это боль, капитан, — заговорил наконец. — В боли есть красота, если найти за что держаться. Принцесса — не просто испуганная девчонка в изгнании. Она — надежда. Символ. Знамя, под которым можно собрать достойных людей. Найдём её — найдём себя заново.
— А если её нет? — спросил я. — Если это действительно только миф?
— Тогда создадим новый миф, — сказал маршал, и в голосе зазвенела сталь. — Мёртвый король не может править. Но живая принцесса может стать королевой. А если принцессы нет... что ж, тогда найдём кого-то, кто сможет ею стать.
Голос был твёрд, но в нём звенела усталость старого воина, который слишком много видел и слишком многое потерял. И я понял — дорога не напрасна. Искал не только ответ на вопрос «что делать дальше?», но и смысл. Принцесса, рыцари, Моналия — всё это стало больше долга и присяги. Это стала моя воля, мой выбор, мой путь.
Дорога к этому шатру оказалась дорогой к самому себе.
Жизнь действительно есть страдание, но в страдании — если принять его без озлобления — есть своя мудрость. Горькая, как полынь, но настоящая. И разумный человек идёт вперёд не потому, что верит в победу — в неё можно и не верить. А потому что сам путь имеет смысл. Даже если этот смысл приходится собирать по крупицам с придорожной пыли.
Осень, год крушения Моналии
Завтра выступаем на поиски принцессы. Или того, что от неё осталось. Или того, кем она может стать. Время покажет.
Только нужно идти дальше.
Глава IV, страница 7
Шольн де Лоренс смотрел на Моналию с чувством, знакомым каждому, кто возвращается домой после долгой разлуки — когда душа поёт, а сердце готово разорваться от нежности. Каждый кустик казался драгоценным камнем в золотой оправе родной земли, каждая пылинка растворилась в крови и памяти, стала частью детства, которую невозможно забыть.
Он остановился у придорожного куста, усыпанного иссиня-чёрными ягодами. Волчьи, ядовитые — подсказывала память. Здесь, в Моналии, сама мысль об отраве казалась кощунством. На этой земле они меня не отравят, — думал он с нежностью, граничащей с безумием. Словно между ним и землёй заключён тайный детский договор о верности.
Ягоды лопались сладким соком летнего полудня. Фрукты источали аромат давних сказок у домашнего очага. Даже овощи на крестьянских грядках были благословлены самой землёй. Реки текли с величием, полные серебристой рыбы — живые артерии мира, несущие музыку и прохладу. Горы возносились к небесам, словно эскизы лучшего творения Создателя. И даже грязь под ногами была приветливой — мягко оседала на одежде, как нежное напоминание о святой земле.