Абсурд — приписывать грязи благородные намерения. Что поделать, если сердце видит символы там, где разум констатирует физику?
Стоило невидимой границе остаться позади — и мир выворачивался наизнанку. В Кривере всё съёжилось, поблекло, налилось враждебностью. Сам воздух был пропитан застарелой обидой.
Ягоды висели чёрными бусинами проклятья — горькие, словно вобрали всю желчь этой земли. Фрукты румянились снаружи, но гнили внутри. Реки текли мутно, оставляя привкус металла — их нельзя было пить даже умирая от жажды. Горы казались приплюснутыми холмами. Трава была почти чёрной, словно по ней прошёл огненный демон.
Неужели всё дело в том, на какой стороне границы стоишь? — размышлял Шольн. Или эта земля действительно помнит кровь и отравляет всё живое?
По дороге через Моналию ему встречались удивительные люди — открытые, как детская книга. Они радовались каждому путнику с искренней непосредственностью. Шольн носил универсальную амуницию рыцаря — форму, которая не различала армий в приграничье.
Толпа ликовала при его появлении. Дети засыпали наивными вопросами: «Дяденька рыцарь, а ты дракона убил?» Старики одобрительно кивали: «Славный защитник!» Его угощали хлебом, сыром, элем, благодарили за защиту королевства.
Глава IV, страница 8
Шольн принимал благодарность с болью в сердце. Он не говорил, с какой земли пришёл. Зачем разрушать их светлую веру? Пусть у кого-то останутся невинные иллюзии.
В Кривере маскарад закончился. Не отъехав от границы и пары миль, его прогнали из первой деревни с криками и угрозами. Косые взгляды, сжатые кулаки, проклятия. В одном селении бросили камень.
Какие злые люди, — думал Шольн, но тут же поправлял себя: Злые ли? Или просто усталые, лишённые надежды?
Пятнадцать лет назад здесь правило другое королевство, почти стёртое из хроник. Его имя — Дагла — произносили лишь шёпотом, как несбывшуюся мечту. Только они, жители Даглы, разбросанные по миру осколки, помнили. И эта память была их проклятием и горькой гордостью.
Мы не хотели их смерти, — повторял он, словно заклинание.
Шольн ехал по чёрной траве и размышлял о тонкой грани между героем и врагом. В одном королевстве его готовы носить на руках, в другом — убить. Дело было не в нём — дело было в контексте.
Может, это и есть настоящая магия — способность видеть одну реальность совершенно по-разному. Превращать рай в ад одним изменением угла зрения.
Даже понимая относительность происходящего, он чувствовал: между землями лежит нечто большее, чем политическая граница. Словно сама ткань реальности здесь была иной. И это пугало больше угроз.
Цветы со всех полей, — вспомнил он поговорку. Что делать, если цветы с разных полей ядовиты друг для друга?
Он ехал вперёд сквозь мрак, потому что где-то за горизонтом ждала она — или хотя бы надежда на неё. Выбор был сделан в том возрасте, когда кажется, что любовь способна изменить мироздание. Теперь оставалось идти до конца дороги, вымощенной чужой болью и собственными иллюзиями.
Детство кончилось, когда он понял: даже искренняя любовь не превратит яд в мёд, а проклятую землю — в благословенную. Но взрослость началась с принятия этого знания и решения идти дальше.
Некоторые истины познаются только пройдя весь путь. Даже если конец — пропасть.
Глава IV, страница 9
Королевство Дагла
Из воспоминаний Шольна де Лоренса
про
Даглу...
Даже сейчас, когда пишу это имя, рука дрожит. Не от страха — от памяти. Словно где-то в глубине души ребёнок всё ещё помнит тот первый раз, когда я увидел этот город с холма. Мать держала меня за руку и шептала: "Смотри, сынок. Запомни. Такой красоты больше нет нигде."
Она была права.
Дагла была страной, где ветер пах не пылью дорог, а солью морей и сладкой пыльцой долин. Здесь цветы росли прямо на мостовых — не сорняки, а настоящие розы, лилии, жасмин. Горожане их не вырывали. "Зачем?" — удивлялись они чужестранцам. "Красота же."
В этом была вся философия Дагла. Зачем копить золото в сундуках, если им можно украсить волосы детей? Зачем строить крепости, если можно построить фонтаны? Они торговали не просто товарами — они торговали мечтами. Каждый их кубок пел при прикосновении губ. Каждое кольцо хранило в себе смех мастера.
Помню, как отец объяснял мне их секрет: "Они не делают вещи, сын. Они делают радость видимой."