Зерно проросло, старик. Как ты и обещал."
Глава IV, страница 14
Он въехал в город на рассвете — в тот миг, когда тьма еще цепляется за углы зданий, но свет уже пробивается сквозь щели. Туман обвивал полуразрушенные колонны с нежностью древнего духа, не желающего отпускать останки былого величия.
Каменные арки стояли гордо, отказываясь признавать поражение. Вот крыши провалились, и только птицы гнездились там, где раньше звучали мелодии. Ворона каркнула с особым сарказмом — вместо арий теперь каркают птицы.
Дворцы из резного мрамора потемнели от времени, как лица стариков, которые слишком много видели. Витражи сияли осколками чьей-то мечты. Время — жестокий художник: оно не созидает, лишь искажает чужие творения.
Рынок когда-то пульсировал жизнью от рассвета до заката. Теперь только ветер свистел сквозь пустые лавки. Шольн почти ощущал фантомные запахи корицы и муската — казалось, еще мгновение, и из-за угла вывернет караван. Но нет, лишь пыль кружилась, словно души тех, кто здесь когда-то торговал и умирал.
Что-то внутри сжалось. Из каждой трещины в древней кладке на него кто-то незримо смотрел. Может, тени прошлого, а может, сам город следил за чужаком, вторгшимся в его сон.
Он знал — это Охто. Город, что сам выбрал исчезнуть. Не сдаться завоевателю, а раствориться в тумане, чтобы остаться свободным. Последний акт гордости или высшее проявление трусости?
Город спит, но не мертв. В тишине жило обещание: он проснется, когда покоренные поднимут головы. Шольн чувствовал это не разумом, а кожей — будто в груди билось второе сердце.
На дороге копошились сгорбленные фигурки — мелкие рабы разбирали белый мрамор. Камни, свидетели расцвета и падения, везли в столицу Кривера. Строить новое на костях старого — практика старая, как мир.
Стыд подкатил к горлу. Стыдно было смотреть на разграбление могилы. Но кто он такой, чтобы судить? У каждого своя роль в театре жизни — одни строят, другие разрушают, третьи наблюдают.
Шольн поспешил дальше, убегая от собственных мыслей. Туман густел, мир казался зыбким, как сон. Город растворялся за спиной, оставляя горький привкус и вопрос: что лучше — быть завоеванным или исчезнуть?
Разве есть хорошие ответы на плохие вопросы?
Вдруг понял: путешествие только начинается. Этот город — не конец, а дверь. За дверью что-то ждет — истина, судьба, или просто еще одна дорога. И красоты, что он носил в душе, не зная их имени, еще раскроются. Не здесь, не сейчас, но когда-нибудь. Даже если придется пройти через руины, боль или даже саму смерть.
Он усмехнулся — горько, над собой, над этой пафосной мыслью. Тронул коня и поехал дальше, в туман, туда, где его ждало неизвестное.
Глава IV, страница 15
До назначенного часа остался день — одинокий, как последний лист. Под Шольном тяжело дышал конь Ветер, спутник с детских лет, когда двенадцатилетнему мальчишке впервые доверили скакуна. Тогда лето пахло мёдом диких трав, а тонконогая лошадка смотрела глазами горных озёр. Теперь рана сочилась на её боку, окрашивая серебристую шерсть в цвет увядших маков.
Странная вещь — верность. Люди предают за горсть монет, а животные несут преданность до последнего вздоха, словно драгоценный груз, доверенный богами. Шольн чувствовал каждое судорожное движение Ветра, и душа наполнялась горечью полыни. Может, в этом и есть мудрость — не вопрошать о смысле службы, а просто нести её, как дерево несёт листья?
Дорога петляла мимо поля, где четыре года назад кипела жизнь — не та, что рождается из семени, а та, что проливается горячими ручьями. Теперь поле молчало, как проклятое. Голая земля, изрытая чёрными воронками. Сама почва, изношенная железом и огнём, отказалась рождать что-либо, кроме пыли и грязи.
Многие рыцари Моналии противились союзу с Кривером после завоевания Захера. Захерийцы были разбойниками — ничего не сеяли, питались чужой кровью. Из-за них и встали армии. За полвека войн они вместе с ними сокрушили пять царств и империю, что рассыпалась от первого удара. С каждой победой Кривер становился ненасытнее, а Моналия увязала в кровавом болоте. Их, сынов отчизны — это жгло изнутри. Горькая ирония: хотели защитить свой мир, стали мечом в чужих руках.
Шольн терзался вопросом — как сказать маршалу Брандту правду? Они потеряли всё. Короля, его брата, два священных артефакта. И остатки собственной души. Весь путь он перебирал слова, но они складывались либо в рапорт, либо в нечленораздельный вой. Как изящно сообщить о катастрофе?