Ночь опустилась на землю мягким покрывалом, а с рассветом туман стелился над лагерем призрачным дыханием — дыханием забытых богов. Палатки белели в мгле, словно надгробия, а догорающие костры мерцали последними надеждами проигранных битв.
Лагерь рыцарей Моналии раскинулся у границы с Райльоном — живой организм, готовый взорваться сталью и яростью. Воздух был густ от дыма костров и чего-то неуловимо тревожного — запаха надвигающейся беды.
Глава IV, страница 16
У командной палатки стоял Луциан де Ноктейн, рассеянно перебирая эфес меча. Война делает с людьми странные вещи: превращает в философов на рассвете, в зверей к полудню. Когда из облака пыли вынырнула знакомая фигура всадника, сердце его екнуло той радостью, что сопровождает встречу с человеком, разделившим смертельную опасность.
— Шольн де Лоренс! — окликнул Луциан. — Какой чёрт занёс тебя к краю света, где даже звёзды теряют дорогу домой?
Шольн спешился с грациозной усталостью человека, преодолевшего невозможное. Лицо, обычно насмешливое, осунулось под слоем пыли. В глазах цвета грозового неба плескалась такая усталость, что казалось — он растворится в сумраке.
— Мне нужно к Маршалу. Срочно, — хрипло ответил он.
Луциан прищурился, изучая его лицо с пристальным вниманием, которое прививает война. Эта манера врываться, как степной ураган, с видом человека, несущего тяжесть мира, была знакома. И не предвещала добра.
Подошли другие капитаны — ещё не зная правды, но чуя неладное, как звери чуют грозу.
— де Лоренс! — пророкотал старый капитан. — Разве не должен был оставаться при короле?
— В нашем деле принято отвечать на вопросы старших по званию, — добавил Луциан, прислонившись к древку копья. — Что за срочность?
Шольн взглянул на командную палатку, откуда доносились приглушённые голоса.
— Личное донесение для главнокомандующего, — произнёс он тихо. — Есть вещи, которые нельзя доверить даже ветру. Он должен первым узнать.
Луциан кивнул. В войне есть тайны, которые убивают, если рассказать их не тому человеку.
— Господин Брандт де Мортвель сейчас с маршем войск Кривера, — объяснил он. — Судя по скрипу стульев, лучше не прерывать их стратегические дебаты.
Шольн вздохнул с облегчением.
— Хорошо, подожду. Я был в пути двенадцать суток. Почти не спал. Мой Ветер... — он печально взглянул на коновязь, — на последнем издыхании. Он вынес меня через половину королевства.
Глава IV, страница 17
При упоминании Ветра что-то дрогнуло в Луциане. Воспоминание пронзило, как клинок сквозь броню. Скалы, осыпающиеся градом смерти, вражеский маг с дьявольским искусством, и рыжий конь между ним и смертью.
— Тот самый Ветер? Который спас мне жизнь в ущелье?
— Да, тот самый. Если бы не он, ты бы погиб под камнями.
— Что мы стоим! — ярость, смешанная с благодарностью, вытеснила всё остальное. — К нему! Нужны вода, сено, лекарства.
Они подошли к водопою. Ветер стоял в стороне, понурив голову. Могучий жеребец, чья скорость стала легендой, тяжело дышал. Лоснящаяся шерсть потускнела под коркой пота и пыли. В этом была какая-то вселенская несправедливость.
Луциан погладил коня по шее, чувствуя дрожь измученных мышц.
— Спасибо, что спас меня тогда, — прошептал он.
— Монали Шекл! — крикнул Луциан проходящему рыцарю. — Этому герою лекарства, сена и воды! Пусть кузнец осмотрит копыта!
— Так точно! — отозвался рыцарь.
Шольн смотрел с тёплым удивлением, но уже поглядывал в сторону командной палатки.
— Развлекайся с ним, — сказал он. — Может, стратеги уже закончили переделывать мир.
Луциан проводил его взглядом, размышляя, какие новости он привёз. Срочные донесения редко приносят радость.
Когда Шольн подошёл к палатке, там уже стихли голоса. Он чувствовал себя актёром перед самой страшной ролью в жизни. Лица, выхваченные светом факелов, были искажены ожиданием и предчувствием горя.
— Присядьте, — тихо сказал он. — То, что я поведаю, лучше слушать сидя.
И в наступившей тишине, под треск поленьев и шёпот ветра, он начал рассказ. О том, как мечты разбиваются о камни, как благородные сердца останавливаются навсегда.
А Луциан, стоя у водопоя и поглаживая Ветра, думал: в этой войне честными остаются только кони. Они не лгут, не предают. Просто везут всадников, куда нужно, и умирают без лишних слов.
В этом мире, где поля не зарастают после битв, правда остаётся единственным достоянием честного человека. В этой тьме жила печальная красота — как в любви, что обречена, но горит. И в старом скакуне, что верно нёс через пепел надежд. В самой исповеди под звёздами, где каждое слово ранило, но очищало.