Что-то всё же оставалось. Верность. Память. Странная нежность к миру, что научил различать подлинное от ложного — не умом, а сердцем. Сердцем, что билось в такт усталым шагам старой лошади, несущей их через ночь к неизвестному рассвету.
Судьба кидает людей, как кости. Но иногда спасение приходит оттуда, где не ждёшь — от верного коня по имени Ветер. Ирония: его имя защитило от магии ветра.
Даже в мире жестоких решений остаётся место для тихой нежности.
Глава IV, страница 18
Время — вода, что течет сквозь пальцы, и камень, что давит на плечи. Те десять минут у шатра растянулись в военную вечность, где каждый звук за брезентом может перекроить судьбу.
Потертое полотно колыхалось на ветру, расписанное гербами и пафосом веков. Ветер гнал сухую траву, в воздухе висел запах грядущей беды — едкий дым костров, соль пота и сладкий привкус надежды перед бурей.
Внутри вершились судьбы. Или, что вероятней, делили шкуру неубитого медведя.
Полог откинулся, словно занавес захолустного театра. Маршал армии Кривера выплыл на серый свет — монументальный, как памятник самому себе. За ним тенью выступил Брандт де Мортвель. Два врага из одного укрытия, только они старые приятели после дружеской беседы.
— Принимаю ваше предложение, — произнес Брандт с интонацией человека, продавшего душу дьяволу и убеждающего себя, что сделка выгодна.
— Договорились, — кивнул маршал с удовлетворением торговца, сбывшего гнилой товар по цене свежего.
О чем договорились враги? Мысль скользнула ядовитой гадюкой. План свержения короля? Абсурд становился реальностью с завидным постоянством.
— А, капитан Шольн де Ларенс? — Брандт перевел взгляд на меня. — Или главный по подготовке армии Моналии?
Издевка для тех, кто готовил армию, но не сумел подготовить к предательству.
— Полагаю, вы знаете, зачем я прибыл?
— Догадываюсь. — Он повернулся к своему человеку. — Зови Оталя.
Брезентовые стены скрыли нас от любопытных глаз. Внутри пахло кожей, металлом и войной — запахом, что не выветривается даже в мирное время.
— Может, не стоит говорить Оталю? — предложил я. — Сами примете решение.
Брандт покачал головой:
— Соберу совет из восьми капитанов. Мы — заместители родины на этой проклятой земле. Все должны знать, что случилось с государством.
В шатер вошел Луциан де Ноктейн — темноволосый, с глазами цвета ночного неба, словно сошедший со страниц философского трактата. Его лицо выражало готовность к плохим новостям, что приходит с опытом.
— Что случилось? — спросил он тихо.
Глава IV, страница 19
Рассказывать о катастрофе — дело неблагодарное. Особенно когда знаешь: твои слова разрушат последние иллюзии.
— Двенадцать дней назад войска Кривера напали на замок, — каждое слово давалось трудно, словно камни из земли. — Убили короля, королеву, сэра Лойента и большинство прислуги.
Я сделал паузу, позволяя словам осесть.
— При допросе выживших узнал: сын Лойна и принцесса живы. Войска Кривера пока не знают. Твой брат забрал тысячу солдат и исчез. Пропал меч Бури с мифическим камнем. Хотя насчет камня… возможно красивая сказка.
Луциан присвистнул:
— Не зря нашим учителем был де Мортвель. Сильный мужик. Даже в таком бою нанес врагу удар.
— Решили договориться с Кривером? Замять дело? — недоумение в моем голосе.
Брандт ударил кулаком по столу. Чернильница расплескала темные капли на карту Моналии — новые траурные отметины.
— Этот ублюдок поставил ультиматум! — взорвался он. — Откажемся воевать или начнем против них — уничтожат мирное население!. Грозятся тотальной зачисткой всех территорий, включая тех, кто может укрывать наследников!
Слова повисли свинцовыми слитками. В шатре наступила тишина — та особенная, когда понимаешь: загнан в угол без хорошего выхода.
Каждый думал о своем: что такое честь, когда на кону жизни невинных; что такое предательство, когда альтернатива — геноцид; как быстро рушится мир, казавшийся незыблемым.
Больше всего — что выбора нет. А это самая тяжелая из свобод.
Встреча закончилась, оставив эхо слов и привкус горечи. Впереди испытания, но я чувствовал себя живым — свободным в выборе, ответственным за тех, кто рядом. Даже если жизнь стала сплошным абсурдом, замешанным на крови и предательстве, от него нельзя отмахнуться.
Ночь обещала быть долгой. Где-то в глубине души теплилась надежда — хрупкая, но живая, способная озарить даже самое темное сердце.
Глава IV, страница 20