Иногда мне кажется, что мы все — фигуры на шахматной доске, которые верят, будто сами выбирают свой ход. Какая трогательная самонадеянность! Даже в этом театре судьбы есть правила, и кто их игнорирует — становится пешкой в чужой партии.
Сейчас нам остаётся лишь натянуть маску покорности и воевать для вида. Между смирением и бунтом лежит тонкая грань лицемерия — мы пересекаем её, как канатоходцы над пропастью. Одна ошибка — и всё рухнет, словно карточный домик от детского дыхания.
У нас есть план.
Мы можем договориться с королевством Казария. Жители с их древним упрямством понимают цену союзов — в их жилах течёт кровь воинов, а слово твёрдо, как родные скалы. Действовать нужно стремительно, пока их не уничтожили. Хотя, мы исторические враги.
Договориться с шестью покорёнными странами — задача иного масштаба. Годы кропотливого труда. Покорённые народы, как травмированные звери: помнят боль и не торопятся доверять. Их нужно не принуждать, а соблазнять надеждой.
Армия кривер... Даже звучание этого имени вызывает дрожь. Создания, рождённые из тьмы и ненависти, не знающие ни жалости, ни усталости. Живое воплощение страха.
Главное — нужно найти Лойна.
Этот юноша — сын моего брата Лейонта де Мортвель. Какая ирония! Лейонт, всегда презиравший условности, влюбился в кухарку Улю. Любовь не спрашивает о титулах — врывается, как весенний ливень, смывая границы между «должно» и «хочется».
Уля готовила не только еду — она готовила счастье, подавая его на простых глиняных тарелках, приправляя смехом и нежностью.
Их сын обладает всеми четырьмя стихиями. Представьте: в одном человеке сошлись силы, которые обычно разрывают мир. Огонь страсти и воздух свободы, земля упрямства и вода изменчивости. Дитя парадокса — сплав благородной крови и простонародной силы.
У Лойна наш самый большой запас маны — той энергии, что пульсирует в основе всего сущего. Мана — не просто магическая сила, это дыхание жизни, концентрированная возможность изменить реальность.
Глава IV, страница 21
Если нам удастся собрать десять основных камней — задача, от которой седеют волосы — мы поможем ему их активировать. Каждый камень — кристаллизованная мощь древних эпох, когда боги ещё ходили по земле. Сила без мудрости — обоюдоострый меч в детских руках.
Мы должны его подготовить. Не просто научить заклинаниям — это слишком просто. Закалить дух, научить контролировать всепожирающий огонь внутри. Ведь что такое сила, если не знаешь, ради чего её применять?
Подготовка займёт время, которого у нас может не быть. Но выбора нет: либо действовать, рискуя всем, либо бездействовать, теряя всё. Третьего не дано — как птице не выбрать между полётом и падением.
А пока мы размышляем, где-то цветут цветы со всех полей. Они не спрашивают у войны разрешения распуститься — просто цветут, потому что такова их природа.
Может быть, в этом наша ошибка — слишком много думаем о стратегии и мало о том, что делает нас людьми. Только кто знает? Возможно, именно эта человечность станет нашим главным оружием.
В конце концов, познавший себя побеждает судьбу. Или, по крайней мере, учится танцевать под её музыку.
Глава IV, страница 22
В старой библиотеке замка пыль веков смешивалась с ароматом кожи и горьким запахом несбывшихся надежд. Свечи дрожали на столе — словно сами карты войны заставляли пламя трепетать от страха. И в этом трепете была вся суть: мы дрожим, но продолжаем гореть.
Воздух, густой от дыма и невысказанного отчаяния, делал каждое слово весомым. Карты с красными стрелами казались не планом сражения, а эпитафией так и не случившейся победе. Здесь, где поражение дышало в затылок, рождались самые отчаянные мысли.
Шольн де Лоренс откинулся на скрипучем стуле. Преподаватель военной стратегии всю жизнь изучал войны в книгах, а теперь столкнулся с реальностью, где кровь не высыхает чернилами. Его взгляд блуждал от Луциана к Брандту, взвешивая их шансы. Не на победу — об этом смешно было думать. На простое выживание.
— Я его преподаватель, — произнес он глухо, как из бездонного колодца. — Всегда думал: миф, легенда. Слишком тонок, слишком слаб. А оказалось — самый отважный. Все мерки летят к черту, когда смотришь на него в деле.
Ирония судьбы: теоретик стал практиком в момент, когда теория рассыпается карточным домиком. Он думал о своем ученике — парне, что был как буря в человеческом обличье, парадоксом в живой плоти: слабость, обернутая мужеством, тишина, что кричит громче слов.
Луциан де Ноктейн поднял голову. В глазах, обычно сияющих задором, плескалась тревога, но сквозь нее пробивался огонек надежды — той, что умирает последней.