Стою у окна крепости, теряясь между голосами. Ветер доносит запах цветущих трав — тех самых, что скоро могут стать пеплом. Где-то за горизонтом люди пашут землю, растят детей, верят: мы не дадим огню уничтожить их дома. Что важнее — моя честь или их завтрашний день?
Всю жизнь, я был рыцарем. Это не звание — это стержень, на котором держалось моё мироздание. Каждая клятва, каждый поединок вплетены в ткань существа. Мой меч был продолжением воли, обещанием служить. И теперь предать этот устой? Словно кожу с себя содрать, оставив кровоточащую рану там, где сияли доспехи идеалов.
Помню лицо короля — суровое, но доброе, как у отца, которого никогда не было. Он учил: рыцарь — это не только меч, но и щит. Не только сила, но и милость. Теперь его нет, и я остался наедине с этим проклятым выбором.
Любовь к родине — странная штука. Не нежная, как к женщине, не сладкая, как первый поцелуй. Тяжёлая, как камень, что тащишь в гору. Горькая, как травы, что жуёшь, когда еды больше нет. Она просто есть или её нет — как родинка или шрам.
Глава V, страница 7
Ради народа... Народ — коллективная душа, мудрее и глупее любого человека. И ради этой противоречивой субстанции я готов отказаться от смысла жизни? Принести странную жертву: сжечь карту, чтобы согреться, зная — без неё дорогу домой не найти.
Глядя в бездну выбора, где на одной чаше моя чистота, на другой — будущее Монарии, понимаю: колебания — непозволительная роскошь. Иногда, чтобы остаться верным, нужно измениться. Как река течёт вокруг камня, находя новый путь.
С этого дня я больше не рыцарь. Звучит как эпитафия, хотя хороню не себя, а свой образ. Снимаю титул, как старый плащ, изношенный и пропахший битвами. Пусть стану псом, а не львом, но живым псом, что грызёт врагов за горло, а не мёртвым львом, чья грива пылит на ветру.
Когда тебя предают — а предали нас всех, убив короля — долг требует ответить. Не рыцарской чести, которую я похоронил, а человеческой. Той, что старше всех кодексов: око за око, зуб за зуб. Милосердие к предателю — слабость, замаскированная под добродетель. Словно оставить змею в доме, надеясь, что не ужалит.
Смотрю на ладони — грубые, в мозолях, но сильные. Они могут держать не только оружие, но и надежду. Привыкшие к мечу руки могут взять плуг и косу, если это спасёт Монарию. И я сделаю всё, чтобы эта надежда не умерла.
Цветы со всех полей... Так называется эта глава жизни. Приходится собирать всё — прекрасное и уродливое, благородное и подлое. Жизнь не позволяет выбирать только розы, игнорируя чертополох. Берёшь букет целиком, со всеми противоречиями.
В моём букете решений предательство соседствует с верностью, месть — со справедливостью, падение — с возрождением. Настоящая жизнь — не сад с ухоженными клумбами, а дикое поле, где растёт всё способное выжить. Пусть судят потомки, шепчутся, что предал честь. Если Монария выстоит, если дети будут смеяться там, где сейчас пахнет кровью — приму любой суд.
Теперь я знаю, кто я. Не рыцарь в сияющих доспехах, не герой песен. Просто человек, готовый ответить злом на зло, если это единственный способ защитить дорогое. И может быть, в этом больше честности, чем во всех рыцарских клятвах вместе взятых. Ведь я иду вперед..
Глава V, страница 8
Дорога тянулась, словно память — без конца и края. Взбиралась на холмы, где полевые цветы шептали о лете, то падала в низины, где воздух густел от предчувствий. Лошадь устала, как и я — это слышалось в каждом ее шаге. Ветер хлестал по лицу, трепал плащ.
Кто из нас двоих больше нуждается в отдыхе? — думал я, поглаживая шею коня. Философия дороги расстояний не сокращает.
Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в те оттенки, что поэты воспевают, а практичные люди читают как сигнал — пора искать ночлег. Для меня это было напоминанием: время не любит пустых размышлений.
Первый лагерь показался знакомыми очертаниями. Палатки с военной точностью, дымки костров, силуэты солдат. Воздух в предгорьях пах землей, потом железом, остывшими кострами и той тревогой, что всегда витает над войском — самой эссенцией войны. Что-то внутри расслабилось. Цивилизация, — подумал я иронично.
Спешился, чувствуя, как затекшие ноги едва держат. Из этой человеческой массы вынырнул рыцарь в тускло поблескивающих латах. Улрин — из тех, кто службу принимает всерьез, но остается человеком.
— Можете отвести меня к железному капитану? — голос звучал ровно, но усталость пряталась в глубине, тенью от долгих дорог.