Улрин вскинул брови:
— Конечно. Шольн де Лоренс, я удивлен вас видеть здесь.
В этой фразе читалось больше подтекста, чем в дипломатической ноте.
— Что капитан тыла не может приехать на передок? — вопрос прозвучал легко, с защитной иронией. — Или считаете, что я боюсь запачкать сапоги?
— Мог, конечно... Я очень рад вас видеть, не подумайте... — Улрин замялся.
— Лучше отведи к капитану, — махнул я рукой, обрывая неловкость.
Шли между палатками. Лагерь жил вечерней жизнью — солдаты чинили снаряжение, готовили ужин, играли в кости. Кто-то пел о доме, кто-то читал письмо при факеле. Обычная жизнь продолжается даже там, где завтра может принести смерть.
— Знаете, Улрин, — заговорил я, — иногда кажется, что война — просто игра. Большая, шумная, с кучей пешек вроде нас. Только пешки не умеют плакать, а мы — еще как.
— Философствуете, капитан?
— А что еще делать, когда часами трясешься в седле? Голова сама ищет смысл там, где его, может, и нет.
Глава V, страница 9
Большая палатка — потрепанная, но крепкая, как старый дуб. Изнутри гул голосов.
— Вот здесь, — сказал Улрин.
Шатер Железного капитана был тесен и душен, воздух пропитан кожей, потом, раскаленным металлом и горьким духом прошлого. Одинокий фонарь бросал блики на стены, словно мир пытался пробиться внутрь, но терпел поражение. За грубым столом — сам капитан. Фигура монументальная, почти мифическая.
Кейн де Рокхарт славился молчанием, как монах — смирением. Каждое слово отмерял, словно золото из старинного сундука. В лагере говорили, что он может провести день, не произнеся ни звука, кроме приказов. И это была правда — такая же, как то, что молчание рождалось не от скудости ума, а от переизбытка мыслей, слишком тяжелых для слов.
Лицо скрывал шлем, но глаза сверкали из-под забрала — глубокие, темные колодцы, где тонут звезды, острые и пронзительные. Он изучал карты с тщательностью влюбленного — каждая складка местности была знакома наизусть. Лицо, высеченное судьбой из камня, не дрогнуло при звуке моих шагов.
— Шольн де Лоренс. Чем обязан визиту? — голос низкий, с хрипотцой, не отрываясь от карт.
— День добрый. Дела, которые не ждут. Но сначала — как тут у вас? Держитесь?
— Держимся, как умеем. Война — дама капризная: сегодня ты её герой, завтра — кости в мясорубке.
Я кивнул. Слишком хорошо знал эту правду. Сел без приглашения — привычка садиться без разрешения, когда новости особенно тяжелые.
— У меня плохие известия, — и в каждом слове звучала горечь. — Монария потеряла короля. Страна дрейфует на краю разлома, как корабль без кормчего.
Слова повисли тяжелые и окончательные. Железный капитан не шевельнулся, лишь что-то мелькнуло в глазах — тень, быстрая как стрела. В штормовой глубине на мгновение промелькнула боль — глубокая, как колодец, тихая, как последняя молитва. Короткое дыхание:
— Жаль.
Одно слово вместило все — понимание трагедии, личную боль, печаль воина, знающего цену власти и ее потери. «Жаль» — как эпитафия целому миру.
Это меня раздражало — способность выдавить целый мир в одно слово, словно слова были ледяными слитками. Продолжения не последовало. Железный капитан склонился над картами, словно ответы можно найти в линиях дорог и изгибах рек.
— Странный ты, — не выдержал я с раздражением. — Слов из себя выдавить не можешь.
Глава V, страница 10
Встал, прошелся — два шага туда, два обратно. Походка нервная, как у зверя в клетке.
— Забудь сочувствие. Мчись к Тальну. Оставь здесь надежного человека и отправляйся в главный лагерь.
— Хорошо, — без раздумий.
Снова одно слово, но в нем была готовность исполнить приказ, покорность профессионала, знающего, что в хаосе войны кто-то должен сохранять хладнокровие.
Шатер погрузился в молчание — тяжелое, плотное, почти осязаемое. Сколько раз задавался вопросом: почему ни единого лишнего слова?
Вышел стремительно — как бегство от собственного раздражения. Полог захлопнулся с тем звуком, что издает ткань, когда ею хлопают в сердцах.
Как же он меня бесит, — думал я, удаляясь. — Почему ноль слов?
Отчего молчание другого так раздражает? Может, потому что заставляет слышать собственные мысли, не всегда приятные? Или потому что в молчании мы видим упрек нашей болтливости?
Возможно, в этом немом величии и кроется истинная сила. Такая, что обнажает порок нашей болтливости. Ведь власть заключается не в громких речах, а в тихом дыхании, способном повернуть ход истории.
Но было в Железном капитане и нечто другое — то, что я заметил, но не хотел признать. Единственное, что выдавало истинные чувства Кейна де Рокхарта, — мимолетная скорбь в глазах. Скорбь не по королю — короли умирают, это их обязанность. Скорбь по стране, по людям, по хрупкой вещи, которую зовут миром.