Элементальные мины не щадят ни героев, ни трусов. Только я иду. Веду кобылу, стискивая поводья до белых костяшек. Каждый шаг — танец со смертью. И лишь его уроки удерживают меня от первобытного ужаса, что норовит затопить разум.
Господину Хухре — так мы звали его за вечно взъерошенные седины — шестьдесят один год. По нашим меркам, где мужчина счастливчик, доживи до сорока, это почти мифический возраст. Он — живая летопись войн, наставник поколений. Многие из его учеников уже сложили головы на полях, так и не дотянув до его мудрости.
Мы, тридцати-сорокалетние командиры, рядом с ним — просто мальчишки с палками. Щеголяем новыми доспехами и звонкими титулами, а он в потёртой куртке одним взглядом видит всю нашу спесь. Мы думаем, что знаем войну, потому что держали меч. Но он знает её, как старую любовницу — все капризы, все способы предательства.
Когда мне стукнуло восемь, он взял меня под крыло. Зелёного как весенний лист, упёртого как молодой бычок.
Я тогда ненавидел лошадей всем детским существом. Эти громадные твари казались порождениями ада — не слушались, лягались, сбрасывали в грязь с упорством достойным лучшего. Я собирал синяки, как другие дети собирают цветы. Поднимался, отряхивал слёзы, снова лез в седло, чтобы опять измерить глубину ближайшей лужи.
Мне казалось — это не моё. Что я рождён для книг, звёзд, но не для вонючего скотного двора. Каждое утро просыпался с надеждой: сегодня учитель скажет «хватит, не дано тебе это». Но он молчал.
Просто наблюдал. Стоял поодаль, скрестив руки. Часами. Его молчание давило сильнее критики — увеличительное стекло, под которым промахи становились размером с гору. В глазах не было ни насмешки, ни жалости — только терпение человека, который знает: всему своё время.
Глава V, страница 17
Лишь когда я, совершенно измотанный, готов был признать полное ничтожество, он подошёл:
— Ты не слабый, парень. Просто не научился слышать её дыхание, страх, доверие. Пытаешься силой, а надо чутьём. Когда перестанешь бороться с ней и начнёшь бороться вместе — она станет продолжением тебя.
Эти простые слова врезались в меня, как нож в дерево — острые, но нужные. В них была такая вера, что влилась против моей воли.
Он умудрялся хвалить там, где я видел провал. Верил, когда я, шлёпнувшись в грязь, готов был разреветься. Не обещал лёгких побед — просто вселил крошечную надежду: я, возможно, смогу. Его главный урок — не сломаться под тяжестью ошибок, а превратить их в ступени.
Теперь, когда каждый шаг по полю может обернуться слепящим огнём или ледяным взрывом, я не теряю хладнокровия. Лошадь подрагивает, но слушается — не потому что заставляю, а потому что понимаем друг друга. Я чувствую каждое движение её мышц. Она — мою решимость. Мы единое целое, как он и обещал.
Выживаю не благодаря слепой судьбе — на богов в нашем деле не рассчитывают. Выживаю благодаря его урокам, впитанным в кровь. Это мой маленький бунт против абсурдности войны, против самой смерти.
Рыцарство... громкое слово. И пустое порой. Носим гербы, даём клятвы, говорим о чести. А потом идём по полям, усеянным «цветами» из огня и льда. Урбен никогда не произносил высокопарных слов. Учил делу. Учил смотреть правде в глаза.
— Рыцарство — это ответственность, — говорил он. — За тех, кто идёт за тобой, кто верит в тебя. Понимание, что жизнь принадлежит не только тебе.
Каждый раз, делая правильный выбор, ведя людей через опасность, я знаю — это не я. Это он, Урбен де Сильван, продолжает жить в моих действиях. В том молчаливом мужестве, что во мне взрастил. В простоте, доведённой до гениальности выживания.
Мой учитель. Человек, который научил не только выживать, но и оставаться человеком, когда вокруг ад. В этом вся горькая ирония нашего ремесла — сохранить душу там, где её легче всего потерять.
Глава V, страница 18
Вечерний воздух пропитался дымом костров и тревогой — той особенной, что витает перед большими переменами. Мой взмыленный конь въехал между палаток, и в глазах солдат уже читалось понимание: судьба решила поиграть в кости их жизнями. Еще не сказав ни слова, я уже был вестником чумы.
Ко мне подошел Берен де Сильван — почти ровесник, но с той молодой серьезностью, что приходит к сыновьям командиров слишком рано. Природа решила: некоторым нужно взрослеть быстрее других.
— Добрый вечер, Шольн, — в его голосе звучала интонация, которой говорят о погоде перед грозой. — Раз ты тут, значит, плохие известия.
— Будто с лица прочитал, — горько усмехнулся я.