Шатер Урбена де Сильвана встретил нас запахом кожи и металла. Старый командир сидел за походным столом, разглядывая карты, будто искал ответы на вопросы, которые география решить не в силах. Возраст наложил отпечаток не морщинами, а усталостью в глазах — той, что приходит к слишком много видевшим.
— Добрый вечер, Урбен де Сильван. У меня плохие новости.
Старик не поднял глаз от карт. Может, надеялся: не смотреть на вестника — и весть окажется не такой страшной.
— Связанные с королевством?
— Да.
Урбен медленно отложил карты, словно складывая оружие перед неизбежным.
— Позови Берена. Он должен знать. Я уже старый, мне осталось недолго.
Берен явился мгновенно — ждал неподалеку, готовясь к моменту, когда детство окончательно останется позади.
— Звал, отец?
— Шольн де Лоренс нам сейчас расскажет.
Глава V, страница 19
Я вздохнул. Есть новости, которые хочется рассказывать, и те, которые приходится.
— Королевство может пасть. Король убит. Нужно ехать в лагерь Маршала. Никому не говорить.
Слова упали в тишину шатра, как камни в омут. Урбен первым пришел в себя:
— Берен де Сильван, езжай.
— Командиры должны только... — начал я, но старик перебил:
— Берен де Сильван, сын мой. Ты теперь командир.
Слова повисли в воздухе, тяжелые, как цепи. Берен побледнел — не от страха, а от понимания, какой груз лег на его плечи.
— Отец... Я не могу.
Но Урбен смотрел на сына с той суровой нежностью, которой старые солдаты провожают молодых на войну.
— Жить — значит защищать. Лучше раньше, чем позже. Ответственность — не выбор, а обязанность.
В глазах Берена что-то изменилось. Может, принятие, а может — понимание, что дорога назад отрезана. Он выпрямился — не физически, а внутренне.
— Так точно! Я еду. Идем, Шольн де Лоренс.
— Мне надо еще к Эстену де Сталварту.
— Он же твой враг... Вы постоянно ссорились.
Глава V, страница 20
Да, ссорились. После наших «дискуссий» половина лагеря разбегалась. Но чем больше мы спорили, тем лучше понимали друг друга. Может, вражда — это любовь, которая стесняется себя признать?
Урбен тихо рассмеялся — не от веселья, а от горькой мудрости:
— Внутренние конфликты разрушают коллектив. Общее единство — единственный путь к освобождению.
Слова старика повисли заклинанием. Я почувствовал, как что-то меняется в понимании. Может, Эстен де Сталварт не враг, а просто человек, видящий мир под другим углом?
— Прислушаюсь к вашим словам. Спасибо за совет.
Выходя из шатра, я оглянулся. Отец и сын стояли рядом — один передавал эстафету, другой готовился принять. В сцене была библейская торжественность и горькая проза жизни.
Вот она, жизнь — цветы со всех полей. Красивые и колючие, нежные и ядовитые, растущие рядом. И никогда не знаешь, какой сорвешь следующим.
Впереди ждала дорога к Эстену де Сталварту — к человеку, которого я считал противником, но который, возможно, окажется союзником. В такие времена грань между друзьями и врагами тонка, как лезвие меча.
Конь подо мной нетерпеливо переступал — животные не любят философствовать. Для них все просто: есть дорога — надо ехать. Может, в этом их мудрость?
Я тронул поводья и поехал дальше, увозя тяжесть известий и странное чувство надежды. Потому что даже в темные времена остается что-то светлое — способность людей находить друг друга, несмотря на разногласия и обиды.
Цветы со всех полей — может, именно в этом красота? В том, что они разные, но растут на одной земле под одним небом.
Глава V, страница 21
Есть имена, что жгут язык, словно угли забытого пожара. Эстен де Сталварт. Рыцарь высокого рода, с совестью острее клинка и болью глубже любой раны.
Мы были одногодками — ирония судьбы свела двух мальчишек из разных миров под общим небом войны. Плечом к плечу проходили первые походы, делили пайки и звездные ночи в замерзающих болотах, где дыхание становилось льдом, а небо смотрело равнодушно.
Он звал меня братом, я — его. Тогда эти слова значили больше клятв королям. Молодость была сладкой иллюзией, и мы верили, что огонь войны очищает души. Какими же наивными мы были! Война не очищает — она обнажает суть. А суть человека редко бывает красивой.
Одна история разорвала нас. Трещина, тонкая как волосок, расползлась в бездонную пропасть.
Тот день начинался как сон, где каждый шорох предвещал беду. Маршал приказал наступать на рассвете — враг якобы отступил, не заминировав проход через Черные Холмы.
Я знал, что это ложь. Не умом — кожей, костями. Небо было неестественно тихим, ветер не смел шевелить листву. Птицы облетали холмы широкими кругами — маленькие пророки смерти. Земля дышала чужой магией, тяжело и нервно, словно проглотила яд.