Мины стихий. Заклятья из ярости воды, слепого огня, алчной земли и ледяного ветра. Природа, превращенная в оружие.
Я отказался идти. Получил три дня гауптвахты и обвинение в трусости. Интересная логика — солдат, чувствующий смерть, трус. Генерал, посылающий людей умирать, герой.
Эстен пошел. До конца, как подобает рыцарю. Он верил в приказ, как в молитву, в честь — как в евангелие. Редкая порода веры, что не гнется под сомнениями.
Я умолял подождать, ударить с другого фланга, клялся пройти первым. Он не послушал.
— Оставайся, Вейн. Мужчины идут воевать.
Глава V, страница 22
Развернулся и повел сорок два человека в атаку. Красиво шли — строем, с песней. Смерть любит пышность.
Его отряд сгорел заживо. Огненные мины превращали людей в факелы внутри доспехов. Водяные ловушки топили в кипящих потоках. Пепельные вихри рвали легкие. Живые камни давили кости.
Я видел это с холма. Красивая, бессмысленная смерть.
Остался только он — изуродованный, но живой. Половина лица выжжена, рука искорежена, хромает. Живой — чудо или проклятье.
Три года он говорит мне одно: «Если бы ты пошел по другому флангу, мои люди выжили бы».
Его голос — эхо боли, камень в лицо.
А я считаю, что поступил правильно. Не героически — просто правильно. Маршал потом признал: никто не знал о минах. Все, кроме меня.
Пошли бы мы вместе — умерли бы оба. А меня объявили бы предателем. Мертвых судить удобно.
Сорок два человека умерли из-за того, что один поверил в честь, другой — в инстинкт. Кто прав? Никто. В войне правых не бывает — только живые и мертвые.
Глава V, страница 23
Глава V, страница 23
Теперь я прохожу по тем землям. Остались обугленные стволы — черные пальцы, указывающие в небо, пепел, что хрустит под ногами, как кости, и тени погибших. Земля помнит кровь дольше, чем люди помнят имена.
Меня отстранили от фронта. Официально — для особых поручений. Неофициально — слишком много знаю, слишком много вопросов задаю. Теперь охраняю мирные земли. Почетная ссылка.
Гнев Эстена не угасает. Он не простит — гордость не позволяет. Я не прошу прощения — совесть не позволяет. Мы оба правы в своей неправоте.
Интересно вспоминать это, идя по другим минам, в другое время, к другой смерти. Принцип тот же — чувствуй землю, слушай ветер, не доверяй приказам. Простые правила, купленные чужой кровью.
Когда-то я любил его, как брата. Теперь эта любовь — призрак на обугленных холмах. Он выбрал долг, я — жизнь. Оба заплатили цену.
В тишине ночей, когда ветер доносит запах Черных Холмов, я слышу его голос и думаю: а что, если он прав? Но жизнь — не сказка с верным путем. Это хаос, где каждый выбор — бросок костей.
И все же я иду. По минам судьбы, по грани между правдой и ложью, между долгом и свободой. В этом суть бытия — в движении, в выборе, в поиске гармонии среди диссонанса.
Каждый шаг может быть последним. Но разве не так мы живем всегда?
Хватит философии. Дорога не ждет, а мины не дремлют. Пора двигаться — осторожно, тихо, помня о цене наших выборов.
Глава V, страница 24
Лагерь Эстена де Сталварта встретил меня молчанием — тем особенным, которое живёт в местах, где люди уже познакомились со смертью. Серые палатки росли из земли, как грибы после дождя, потрёпанные, но упрямые. Воздух густел от пота, металла и предчувствия перемен.
Философы любят рассуждать о подлинном бытии. А я знаю точно: это когда стоишь перед чужим лагерем и понимаешь — следующие полчаса станут либо началом истории, либо её нелепым концом.
Навстречу шёл рыцарь из породы служивых до мозга костей. Не юный мечтатель о славе, не усталый от крови старик — золотая середина военного ремесла. Лицо хранило печать хронической усталости, а глаза изучали мою капитанскую ленту с интересом повара к незнакомой приправе.
— Лента капитанская, — произнёс он с осторожной вежливостью, — но видеть вас не приходилось. Кем будете?
В нашем мире, где каждый рыцарь знает каждого хотя бы по слухам, незнакомый капитан — событие. Не всегда приятное.
— Шольн де Лоренс, — ответил я, и имя прозвучало чужим в собственных устах. — Защитник страны в пределах её.
Последние слова — почти извинение. Именно так я себя и чувствовал: человеком, чья доблесть работает только на домашней территории.
Рыцарь расслабился — имя показалось знакомым.
— Извините, сэр Шольн, — теперь в голосе звучало уважение. — Слышал отголоски. Что привело вас сюда?