Адские тренировки. Да, можно назвать и так. Когда тебя будят в пять утра для фехтования, когда твои пальцы кровоточат от непослушного пера, а голова раскалывается от магических формул — это действительно похоже на один из кругов ада.
— Ещё раз благодарю, — сказал я, и голос дрогнул от эмоций. — Вы правы! Я рыцарь... правда, очень маленький.
— Ты будешь защищать маму? — в голосе Лейонта прозвучала особая нежность. — Королевство? Принцессу?
Мама. При одном упоминании о ней что-то сжалось в груди. Четыре года без материнских объятий, без её колыбельных, без запаха её волос, пахнущих ванилью и корицей.
— Конечно! — выпалил я с такой силой, что сам удивился.
В этот момент я понял: не важно, насколько я мал, не важно, готов ли я к этому бремени. Есть вещи, которые стоят того, чтобы за них бороться.
— О чём ещё говорить?! — Лейонт хлопнул меня по плечу. — Я верю твоим словам, ты настоящий воин. А теперь быстро иди к маме и скажи, как сильно её любишь.
— Так точно! — козырнул я с серьёзностью маленького воина.
И побежал. Побежал навстречу дому, навстречу маме, навстречу той жизни, которая ждала маленького рыцаря с большим сердцем.
Глава I, страница 8
Дом встретил меня запахом тмина и той особенной тишиной, которая бывает только там, где тебя действительно ждут. Не театральной тишиной, а настоящей — когда даже стены помнят твой голос.
Я ворвался в кухню, будто осенний ветер. Дверь хлопнула с такой силой, что старая ваза на пороге пошатнулась. Грудь вздымалась, словно я только что одолел дракона.
— Мама! Мама! — закричал я, задыхаясь, будто слова были птицами, которых я слишком долго держал в клетке груди.
Она стояла у плиты, окутанная тёплым облаком ароматов — смесью свежего хлеба, трав и чего-то неуловимо уютного. Обернулась, вытирая руки об фартук. Лицо, обычно спокойное как гладь озера, на миг омрачилось тенью тревоги.
— Что случилось? — спросила она, и в голосе зазвучала стальная нота, что появляется у матерей, готовых защитить своё дитя от всего мира.
— Ты представляешь... — я замер, наслаждаясь моментом, когда хорошие новости готовятся взорваться, как фейерверк. — Меня похвалил сам Лейонт де Мортвель. Он назвал меня настоящим рыцарем.
Материнское лицо преобразилось так быстро, что я едва успел заметить переход от ужаса к восторгу.
— Да ты же мой герой! — сияла она. — Видишь, твоё стремление признал самый сильный воин нашего королевства.
Тут во мне проснулся внутренний скептик:
— Мам, но меня пугает... что моя магия слишком слаба. Я не смогу стать рыцарем, точнее — быть защитником замка.
Страх. Вот он настоящий, без прикрас. Не показной страх из приключенческих романов, а обыденный, серый страх недостаточности.
— Ты справишься! Ты сможешь! — голос мамы звучал как боевой клич. — Я верю в тебя, моё маленькое чудо!
— Спасибо за такие тёплые слова, — почувствовал я, как что-то во мне выпрямляется. — Я смогу. Мой лёд и сердце станут крепче.
— Только практикуйся, — мама улыбнулась с особенной нежностью. — Я считаю, у тебя самый красивый лёд в мире!
Лёд. Моя стихия, моё проклятие и благословение одновременно. Холодный как правда и хрупкий как надежда.
— Хорошо, я попробую ещё несколько ваз сделать, — сказал я.
— Я пока займусь готовкой, — мама вернулась к кастрюлям, — приду посмотрю на твои вазы.
Вот я остался один со своей магией, своими сомнениями и странным ощущением, что жизнь только начинается. Что впереди меня ждут испытания более серьёзные, чем ледяные вазы, и победы более значимые, чем похвала наставника.
Глава I, страница 9
Сад принцессы встретил меня тишиной — той особенной тишиной, что живет в местах, где время застывает между вздохами. Четыре года... Странно, как эти слова отдаются в душе, словно эхо в забытом колодце. Четыре года — и вот я снова здесь, среди роз, что помнят прикосновение моих детских ладоней лучше, чем я сам помню то утраченное детство.
Цветы принцессы всегда казались мне живыми существами, каждый — со своим нравом и капризами. Белые розы — гордые аристократки, красные — страстные танцовщицы, желтые — вечно печальные, как осенние листья, что еще не решили, стоит ли им падать. Их аромат растворялся в прохладе росы, создавая ощущение мира, где время замерло в сладкой неопределенности.
Пришел я сюда не из сентиментальности — нет, сентиментальность стала роскошью, которую запретил себе еще тогда, когда понял: мир слишком жесток для мягких сердец. Пришел по делу. Вазы нужно было создать — множество ваз для собственной практики.