Суть нашего раздора — не гнев, не обида. Глубокое недоверие, выросшее из одной роковой ошибки. Я подошел к другому окну. Мы стояли как два часовых на разных постах, глядя в стороны одного мира.
— Нет, Эстен. Спроси о чем угодно — отвечу. Спроси, почему не пришел на помощь твоему отряду...
Глава V, страница 28
Он обернулся резко, словно хищник, почуявший добычу. В глазах мелькнула надежда — странная, болезненная надежда на оправдание, которое могло бы залечить старые раны.
— Хорошо. — Голос дрогнул. — Почему?
Я закрыл глаза. В памяти всплыли образы того дня: горящие деревни, крестьянские дети в объятиях мертвых матерей, дым над полями, где должна была созревать пшеница. И приказ — железный, беспощадный приказ.
— Потому что в тот день я получил другой приказ. — Слова выходили как исповедь. — Спасти караван с беженцами. Триста душ, Эстен. Старики, женщины, дети. Они бежали от резни в Валлендорфе.
Эстен побледнел, но молчал. Дождь за окном усилился — теперь он бил по стеклу, как слезы небес.
— У меня было тридцать человек, — продолжил я. — Разделить отряд означало погубить и беженцев, и твоих людей. Я выбрал тех, кто не мог защитить себя сам.
— Ты выбрал не нас. — Голос был пуст, как заброшенный храм.
— Я выбрал детей, которые еще не успели взять в руки меч. — Боль резанула изнутри. — Но каждую ночь я слышу голоса твоих павших. Каждую ночь задаю себе вопрос: а что, если бы поступил иначе?
Мы стояли в тишине, разделенные пропастью понимания. Справедливости не существует — есть только выбор между болями. И каждый выбор оставляет шрамы на душе.
— Знаешь, что самое страшное? — Эстен отошел от окна, сел в кресло у камина. — То, что я понимаю тебя.
Глава V, страница 29
Огонь в камине затрещал, выбрасывая искры — маленькие звезды, что живут мгновение и гаснут. Как наши надежды. Как наши мечты о справедливом мире.
— Мой отец говорил: «Сын мой, мир не делится на добро и зло. Он делится на тех, кто несет ответственность за свой выбор, и тех, кто от нее бежит».
Я кивнул. Мудрость отцов — горькая настойка, которую приходится пить, чтобы стать мужчиной.
— Беженцы добрались до Эвенлока?
— Все до единого. — Слова были тяжелыми, как надгробные камни. — Но это не делает мою боль меньше. Не делает потерю твоих людей оправданной.
Эстен поднял голову. В его взгляде что-то изменилось — не прощение, но понимание. Иногда этого достаточно, чтобы мосты, сожженные гневом, начали восстанавливаться.
— Мы не дети больше, Шольн. — Он встал, подошел к книжным полкам, провел рукой по корешкам томов. — Мир сложнее наших юношеских грез о чести и справедливости.
— Но мы все еще можем выбирать, — тихо сказал я. — Даже когда выбор причиняет боль.
Дождь стих. За окном проглянула луна — бледная, как лицо скорбящей матери, но все-таки светила. В библиотеке стало тише, только потрескивали поленья в камине да шелестели страницы от сквозняка.
— Когда выезжаешь к Маршалу? — спросил Эстен, не оборачиваясь.
— На рассвете.
— Седлай двух лошадей. — Он повернулся, и я увидел в его глазах то, что искал годами. Не прощение — понимание. — Королевство действительно важнее наших старых обид.
Я хотел что-то сказать, но Эстен поднял руку:
— Только не благодари. И не думай, что мы снова друзья. — Усмехнулся криво. — Но, возможно, мы снова союзники.
Иногда этого достаточно. Иногда из понимания рождается нечто большее, чем дружба — уважение к чужой боли и готовность нести свою.
За окном забрезжил рассвет. Новый день обещал новые выборы, новые потери, новую боль. Но мы встретим его вместе — два человека, научившихся жить с грузом своих решений.
Мир абсурден. Но в этом абсурде есть место для чести, пусть и несовершенной. Есть место для верности, пусть и болезненной. И есть место для надежды — той самой, что заставляет нас вставать на рассвете и седлать лошадей, даже когда не знаешь, что ждет за горизонтом.
Дождь совсем прекратился. В воздухе пахло мокрой землей и новыми возможностями.