Мой дар — если это дар, а не проклятие в маске благословения — позволяет творить изо льда то, что обычные мастера не создадут и за месяц кропотливой работы. Фиолетовый лед, редкий и странный, как мои собственные мысли в минуты полной честности с самим собой. Но есть одна жестокая загвоздка, и порой думается, что у богов довольно мрачное чувство юмора: творения мои живут лишь двадцать минут. Двадцать минут совершенства — а потом ничего. Словно метафора человеческого счастья.
За четыре часа создал почти сотню ваз. Руки двигались сами собой, почти без участия разума, а мысли блуждали в лабиринтах памяти. Каждая ваза была единственной в своем роде — одна изящная, как лебединая шея, другая строгая, как приговор судьи, третья игривая, как детский смех. И каждая обреченная на исчезновение. Они таяли, словно слезы на ветру, оставляя лишь влажные следы на земле. Возможно, в этом и заключалась их красота — в том, что не притворялись вечными.
Силы мои таяли вместе с вазами. Странная закономерность: чем больше красоты создаю, тем больше себя отдаю. Будто Вселенная берет плату за каждый миг совершенства, который позволяю себе сотворить. И плата эта — частица моей собственной сущности.
Именно в этот миг, когда почти достиг того изнеможения, при котором грань между реальностью и грезами становится тонкой, как лепесток розы, в сад вошла она. Принцесса Элей. Время споткнулось, увидев ее, и на мгновение забыло, как идти дальше.
Глава I, страница 10
Четыре года изменили ее. Если раньше в лице читалась детская непосредственность, то теперь там поселилась особенная задумчивость — та, что приходит к людям, познавшим: мир не так прост, как казалось в детстве. Глаза остались прежними — синими, как летнее небо перед грозой, и такими же добрыми. Шаги были легкими, почти неслышными — словно не ходила, а парила над землей. Волосы серебристые, как струящийся дождь, и в ней жила какая-то тайна, что манила и пугала одновременно.
— Лойн, давно мы с тобой не виделись... Кажется, уже четыре года прошло с нашей последней встречи, — голос ее звучал так, словно эти четыре года были всего лишь долгим днем. Голос мягкий, как шелк, пронесся по саду, заставляя цветы слегка покачиваться в танце.
Протокол требовал формальности. Рыцарская честь, традиции, уважение к королевской крови — все те прекрасные вещи, что делают жизнь одновременно осмысленной и невыносимо сложной.
— Так точно, принцесса! Ой... то есть... Многоуважаемая принцесса Элей, с нашей последней встречи прошло чуть больше четырех лет.
Слова звучали деревянно даже для моих ушей. Ирония судьбы: чем больше стараешься быть правильным, тем более неестественным получаешься.
Элей, как всегда, оказалась выше условностей.
— Лойн, можешь просто называть меня по имени. Мне не нужны эти формальности... мы же с тобой с самого детства дружим!
В словах ее звучала искренность, что в нашем мире стоит дороже золота. Та легкая грусть, которая всегда присутствует в голосах людей, пытающихся вернуть то, что время уже унесло. В глазах мелькнула знакомая искра — та самая, что в детстве означала начало какой-нибудь шалости.
Как объяснить ей, что формальности для меня теперь не просто слова, а способ держать дистанцию? Что за четыре года понял: близость — это риск, который не каждый может себе позволить?
— Если честно, то я хочу с вами разговаривать неформально. Только вот, я уже маленький начинающий рыцарь. Я должен чтить и уважать традиции нашего королевства...
Даже произнося эти слова, чувствовал их неполноту. Традиции — удобная отговорка для тех, кто боится быть уязвимым.
— Стой! — в голосе прозвучала властность, передающаяся с королевской кровью, но тут же смягчилась теплотой. — Я все понимаю, но ты же еще маленький мальчик. Ты не закончил рыцарские курсы, тебе нет еще шестнадцати лет.
Глава I, страница 11
Маленький мальчик... Если бы она знала, сколько взрослых решений пришлось принять за эти четыре года, сколько взрослых разочарований пережить. Возраст измеряется не годами, а опытом.
В тот сладкий миг жизни я уже воображал себя взрослым. На деле же оставался ребенком — хрупким, уязвимым, словно неокрепший росток под ветром. Судьба распорядилась иначе: довелось пройти суровые учения, слишком тяжелые для юного сердца. Каждое утро встречало не лаской, а испытанием, и в этих испытаниях детство уходило, как вода сквозь пальцы.