Как смеешь ты, — он грязно выругался, — касаться самого её имени своим поганым ртом!
Он волок её по брусчатке двора, как тряпичную куклу, и Латое оставалось от всей души благодарить изобретателя турнюров за то, что её прелестный задик ещё не стёрт совсем.
Наконец, достигнув ворот, Колдер, одной рукой всё ещё удерживая Латою за волосы, другой распахнул входную калитку и, проигнорировав мелькнувшую в проёме тень, швырнул свою дражайшую кузину вперед, снабдив напоследок солидным пинком. Хлопнув калиткой так, что затрещали доски, он отряхнул руки, крутнулся и понесся в сторону замка.
***
Чёрным вихрем он влетел в винный погреб, он схватил ближайшую бутылку, шарахнул её об стену, отбивая горлышко, опорожнил всю, не обратив внимание на то, что острый край рассёк ему губу… Равнодушно смазав кровь, Колдер помчался дальше… Путь его лежал через помещения для слуг, и те ужасе разбегались в стороны при виде хозяина. А испугаться было чего — кровь на тонких губах и подбородке, мёртвенная бледность, дико горящие глаза, развивающиеся чёрные одежды …
— Загрыз! Не иначе загрыз, бедняжку! Вампирюга! — шикали ему вслед люди, памятуя о том, что буквально несколько мгновений назад он куда-то тащил громко верещавшую девушку.
Только Колдеру сейчас было плевать на эти пересуды: темная фамильная похоть Грэнвиллов, давно заглушённая и задавленная, и разбуженная сейчас словами Латои, корёжила его, почти лишая рассудка. Он несся к заветной двери, плохо соображая, что будет делать…
Наконец, он распахнул дверь и замер… Мифэнви лежала в той же позе, в какой он её оставил — такая хрупкая и до боли желанная. Он вошёл и притворил за собой дверь, сползая по ней, ударяясь затылком, и, со сдавленным стоном, хватая себя за волосы…
Грязные твари внутри него — наследие семи поколений распутников и сластолюбцев — бесновались, грозя вот-вот порвать железные цепи самоконтроля…
Глядя на Мифэнви, ему больше всего на земле хотелось содрать с неё это уродливое платье, обнажая усыпанные веснушками худенькие плечи, разметать по подушкам червонное золото волос и попробовать, каковы на вкус эти детски-припухлые, сейчас чуть приоткрытые, губы.
Но он давным-давно, ещё, когда сам умолил её остаться, чтобы отдать брату, запретил себе даже мечтать об этом.
А потом, когда она юная и невозможно красивая, шла по проходу в церкви, чтобы принести брачные клятвы его брату, он шептал:
Только будь счастлива!
Когда отрывал её, бьющуюся в истерике, от безжизненного тела Пола и нёс в замок, он шептал:
Только не плачь!
Когда, потухшую и присмиревшую, удерживал за талию на похоронах, сам готовый ринуться в могилу за любимым братом, последним его родным человеком в этом мире, он шептал:
Только не уходи!
Потом, когда целых полтора года бился с её меланхолией и депрессией, шептал:
Только живи!
И, наконец, когда она сама впервые вышла во двор и сказала, ещё тихим, едва слышным голоском, что хотела бы здесь, на камнях, разбить клумбы и посадить цветы, он самолично таскал почву из долины и шептал:
Только улыбайся!
А после цветы расцвели, и она впервые за много дней рассмеялась, и он понял, что победил. Победил мерзких демонов, что пытались, сбив его с пути потерями и горем, потушить её свет.
И вот сейчас они вылезли вновь, алчущие и жаждущие, впивающие когти и зубы в его душу, и требовали: накорми! накорми! И ему приходилось всаживать ногти себе в ладони, иначе бы он, содрав с неё одежду, взял бы её, зло и неистово, не делая скидки на хрупкость, не церемонясь с невинностью… Он бы упивался её криками, слизывал бы её слёзы, терзал бы её груди…
Колдер мучительно застонал. Как же давно у него не было женщины. По сути — у него никогда не было своей женщины. Те же, кого он бы хотел назвать своей, уходили к другим — к отцу, к брату… А ему же оставались только шлюхи. Он брезговал шлюхами, презирал себя за каждое посещение, но по-другому было просто нельзя, чтобы не слететь с катушек. Шлюхи у него были постоянные, чистые и проверенные, чтобы избежать участи отца. Он достаточно платил им, чтобы они принимали только его, чтобы терпели его утончённый садизм, настоянный на фамильной спеси и столь присущий выходцам из старинных аристократических династий…
Но почему, почему ты не выбрала меня, моя Незабудка! — прошептал он, горестно и обречённо. И тут длинные, загнутые и будто осыпанные золотой пыльцой по краям, темно-рыжие ресницы Мифэнви затрепетали. Она открыла глаза и встретилась с алчущей бездной его взгляда.
Вы сказали — незабудка? Та старуха… она тоже звала меня незабудкой…
Да, Мифэнви, Незабудка, — произнёс он, когда дыхание все-таки восстановилось после недавнего забега по кругам ада, — цветок. Вы — Цветок. А я — Смотритель Сада Ордена Садовников[1].
Что ещё за орден? Нечто вроде секты религиозных фанатиков? — почти с презрением сказала она.
Нет, скорее, нечто вроде рыцарей — хранителей баланса и равновесия.
Цветы, Садовники, тайный орден. Вы пугаете меня, Колдер. Это попахивает языческой ересью!
почти гневно проговорила Мифэнви. Хотя она и не отличалась излишней набожностью, её, тем не менее, возмутило услышанное.
Ничего подобного, — уверено сказал он, вставая и отряхиваясь, — мы ведь охраняем Сад.
Какой ещё сад? — удивилась она. — И от кого?
Сад, Мифэнви, только один. Тот самый, о котором сказано в Святом Писании — Эдемский, — отозвался он. — Приходите ко мне в лабораторию, вам ещё столько предстоит узнать… — с этими словами он поклонился и выскользнул из комнаты.
Мифэнви сидела потрясенная, не в силах поверить, что всё происходящее, — реальность. Сначала та старуха, теперь Колдер, — зовут её Незабудкой. Пол тоже умер, сжимая в руке незабудки…
Ох, может всё-таки стоит сходить и выслушать его.
Раньше Мифэнви никогда не была в лаборатории Колдера. Ну химичит там себе, да и пусть химичит. Её как-то и не тянуло. Поэтому сейчас, остановившись у солидной кованой двери, она приложила руку к груди, где сейчас испугано колотилось сердце.
Наконец, собравшись с духом, толкнула дверь, та специально была чуть-чуть приоткрыта, вошла и обомлела — кругом валялись пергаментные свитки и лежали стопы старинных книг, в перегонных кубах и ретортах что-то булькало, в шкафах стояли банки с заспиртованными фантасмагорическими тварями… Мифэнви удивилась себе, что не лишилась чувств при виде этого.
Колдер, чем вы тут занимаетесь? Магией? Алхимией? — холодный липкий ужас полз по её ногам, подымаясь выше, и, наконец, ледяной рукой стискивая сердце. — Может, мне стоит начать верить, что вы — вампир?
Он проговорил, стоя к ней спиной и смотря на свет, что лился из крошечного окошка под потолком.
Здесь я изготавливаю Удобрения и Реактивы. Но если вам проще — можете называть их магическими зельями.
Зачем вам всё это?
Удобрения, чтобы питать Цветы. — Мифэнви вздрогнула. Если допустить, что она этот самый цветок, то в неё будут вливать эту жуткую жижу? Бррр… — Реактивы, чтобы травить Сорняки и Паразитов…
А эти сорняки и паразиты — это же не просто трава и насекомые? — дрожащим голосом спросила она, уже почти осознавая, каковым будет его ответ.
Разумеется. Это — демоны, что извечно пытаются уничтожить Эдемский Сад.
Тогда эти ваши Садовники — они, получается, ангелы?
Нет. Они тоже демоны, ибо только монстры могут на равных сражаться с монстрами. Конечно, и тех, и других просто сотрёт в прах Цветение, потому что оно суть божественный свет, но Цветение забирает все силы у Цветка и он погибает. Поэтому, долг Садовника и Смотрителя Сада, — каждого из нас, кому вверено по Цветку, — сражаться изо всех сил, чтобы Цветку пришлось расцвети только в самом крайнем случае…
Я не верю! Этого просто не может быть! Демоны… Сорняки… Божественный свет… Мы же живём в прогрессивное время!
Он обернулся, их взгляды встретились, в его — клубилась густая кромешная тьма.