Уильям Эрмидж потёр подбородок рукой. То был дородный человек с бульдожьим профилем и маленькими злыми глазами.
И вы уверены, что этого не избежать?
Никак не избежать, сэр.
Ну что ж, тогда мне не остаётся ничего другого, как согласиться…
Отец, не надо! — вот, сегодня уже хорошо. Без запиночки. Мальчишка упал на колени и посмотрел на господина Эрмиджа умоляюще.
Но тот в ответ лишь пнул его ногой.
Не смей называть меня отцом, выродок. У тебя нет семьи и никогда не будет. Как только люди будут узнавать, кто ты есть на самом деле — они станут шарахаться от тебя! Понял, маленький негодяй?
Ребенок кивнул. Он уже научился не плакать, как бы больно не было.
Зато доктор Моузер улыбнулся ему почти отечески. Зубы у доктора гнилые. От него дурно пахло.
Идём, дружок.
Мальчик внутренне сжался. Этот человек не приятен ему, но ещё неприятнее — отец.
… В кабинете доктора — кресло с кожаными ремнями и какой-то прибор со множеством проводов.
Вид этого сооружения заставил бы поёжиться даже смельчака.
Ну что же ты, садись, располагайся, — ухмыльнулся доктор, указывая на кресло.
Спа-си-бо, сэ-эр.
Нет, так не пойдёт — благодаришь, а сам — стоишь. Кто-нибудь увидит, скажет, что я плохой хозяин. Идём, я помогу тебе, — он положил свою большую волосатую руку на плёчо ребенку. Мальчик бросил на него просящий взгляд. — Потом ты ещё будешь мне благодарен.
Пришлось сесть. Доктор зафиксировал ему, руки, ноги, голову, обмотал провода вокруг пальцев. Потом поставил на стол баночку, в которой копошились личинки. Ребёнок отодвинулся, насколько это было возможно. Доктор взял одну пинцетом и поднёс к лицу мальчика. Она извивалась, вызывая рвотные позывы.
Неправда ли она совершенна в своём омерзении? — расплылся в полубезумной улыбочке доктор.
А ты знаешь, почему она здесь? Мальчик помотал головой.
Потому что у меня есть одно правило: плохой мальчик кричит, хороший мальчик — молчит. Сейчас я включу прибор — тебе будет больно. Но если ты откроешь рот — я брошу туда личинку и заставлю прожевать.
От одной мысли об этом ребёнок похолодел и поклялся себе молчать. Но когда рычаг опустили, и ток ринулся по проводам, ударяя в нервные окончания, детское тело изогнулось дугой, и душераздирающий крик сотряс своды лаборатории. Однако вопль тут же угас, когда в открытый рот посыпались личинки.
Потом его долго рвало, но больше он не кричал ни разу. Сила Садовника так и не проснулась, заикание не прошло, зато после экспериментов доктора Эскулапа стали дрожать руки и упало зрение. Пришлось надеть очки. Дети, что гостили в имении его приёмного отца, долго потешались над ним, когда впервые увидели в очках…
***
… Сегодня он вёл себя хорошо, и ему разрешили вымыться, дали чистую одежду и даже позволили взять книгу. Да и спать он будет в каморке под лестницей. Предварительно он до блеска выдраил там полы и стены — всё-таки спать на деревянном полу, от которого пахнет хозяйственным мылом
почти удовольствие.
Книга, которую мальчик читал с таким упоением и даже восторгом, представляла собой отчёт Национального географического общества. Текст состоял из сухого изложения фактов, массы цифр, графиков и диаграмм. Когда мальчик попросил эту книгу, его приёмный отец удивился и даже переспросил несколько раз. Получив уверенный ответ: что, мол, да, именно эту, вздохнул и протянул со словами:
Все дети как дети! Приключения читают! Один ты, ненормальный!
Мальчик вежливо поблагодарил и поспешил в свою каморку, уже предвкушая радость открытий, ведь эта книга рассказывала о новых землях, далёких островах, их растениях и обитателях. И он, за свою коротенькую жизнь ещё невидевший ничего, кроме лондонского дна и этого поместья, куда его, умирающим от голода и холода, привезли несколько лет назад, уносился в далёкие странствия.
Увлечённый, он даже не услышал, как они подошли. Приёмный отец говорил, что теперь эти дети
его кузены и кузины, но называть их так мальчику строго запрещалось. А разговаривая с ними, он должен был обязательно добавлять «милорд» и «миледи». Своих титулов у этого семейства не
было, они, как говорили, приобретали их по случаю: то через выгодный брак, а то и вовсе через какого-нибудь продажного вельможу. Но приобретя, несказанно ими гордились и не упускали случая похвастаться.
Интересно, а кто были эти Торндайки, что выбросили его на улицу, как собачонку? — начинал, обычно, дядюшка Хендрик.
Наверняка, мать его была шлюхой, отдавшейся какому-нибудь богатенькому джентльмену. А потом решила поживиться за счёт своего приплода, а ей дали отворот-поворот. Вот она его и вышвырнула — для женщин её образа жизни ребёнок — только помеха! — авторитетно заявляла тётушка Брандуэн.
Мать свою он помнил плохо, ему было всего три, когда она умерла. Но он точно знал, что она не была шлюхой. Они жили в какой-то крохотной комнатке под крышей, там едва помещалась кровать да пара стульев. Пока могла — мама шила. Но нищета и голод доконали её. Умирая, она прижала его к себе и прошептала, закашливаясь кровью: «Ты будешь очень-очень счастлив, потому что ты — такой славный!» Над её телом он плакал до тех пор, пока не охрип, а наутро хозяин комнат вышвырнул его на улицу, сказав, что чужой рот ему не нужен…
Он сразу же, как очнулся в этом доме, рассказал им всё. Но они-то знали лучше! А все уличные попрошайки всегда сочиняют себе истории про матерей, похожих на ангелов! Поэтому — не спорь! И он перестал спорить.
И вот сейчас дети этих людей, на всё имевших компетентное мнение, подошли к нему.
— Эй, ты! — то была Долли. — Очкарик! Смотри, что мы тебе принесли!
Рядом стояла её сестрёнка Молли, державшая в руках поднос с печеньями, обильно обсыпанными сахарной пудрой. Она сильно походила на Долли, разве что нос у неё был более длинный, и она предпочитала голубые банты розовым.
За спинами девочек маячили кузены — Роджер и Саймон. Роджеру было уже двенадцать, но он всё ещё сидел дома, так как ни в одну гимназию его не брали по причине крайней непробиваемой тупости. Для своих лет он был довольно рослый и весьма упитанный. Саймон был ровесником мальчика, единственным обожаемым сыном тётушки Брандуэн, и поскольку он косвенно поспособствовал тому, что тётушка теперь могла гордо именоваться графиней, ему позволялось всё-всё-всё.
История обретения тетушкой графского титула была весьма занятной. Её любили шёпотом пересказывать слуги. Тётушка сама соблазнила молодого графа Брандуэн — человека крайне порядочного. Она заманила его на обед сюда, в «Маковый плёс», опоила чем-то и — страшно сказать! — переспала с ним. Хватило и одного раза, чтобы она забеременела от него. И тогда уже ей не составило труда вынудить графа жениться, пригрозив, что в противном случае она избавится от ребёнка. Граф оказался человеком очень набожным, он днями замаливал свой грех в церкви, а когда узнал, что может стать ещё и причиной детоубийства, и вовсе испугался, немедленно женившись на соблазнённой им, как он считал, девушке. Однако, вскоре после свадьбы молодой скончался при весьма странных обстоятельствах — он всего лишь ел суп! — оставив своей безутешной вдове особняк в одном из престижнейших районов Лондона, громкий титул и солидную сумму в банке.
И вот теперь Саймон звался «бедным сироткой», поэтому тётушка всячески баловала его, чтобы малыш не страдал.
Ты ведь сегодня без сладкого, — противно протянул Саймон. Сам-то он не представлял, как можно без сладкого.
Так мы решили тебе подсладить, гы, — похрустев шеей, промямлил Роджер и, наклонившись, пустил слюни прямо в тарелку с печеньями.
Ну же, давай, ешь! — и Молли с Долли протянули ему тарелку.
Мальчик, закрыв и аккуратно сложив книгу, чтобы ненароком не навредить ей, поправил очки (приёмный отец специально купил ему на несколько размеров больше, чем нужно, обосновав это тем, что он будет расти, а тратить потом деньги на новые он, мистер Эрмидж, не намерен) и вежливо, почти не заикаясь, произнёс: