У Ричарда перехватило дыхание. Он, к вящему ужасу юриста, рухнул на колени и, вцепившись в волосы, горестно вопросил мироздание: «Почему?» Плакать за эти шестнадцать лет его отучили.
Найти следы отца, узнать его имя, не удалось, даже прибегнув к помощи Мастеров Ордена. Но в новый дом он переехал с удовольствием — жить у Эрмиджа ему было невыносимо физически: очень трудно передвигаться, когда стараешься не касаться стен, предметов, людей, словно всё пространство вокруг поражено страшным недугом.
Дом действительно был совсем новый: Ричард даже встретил маляров, уносивших стремянки и ведра из-под краски. Он тут же отозвал в сторону бригадира и сказал, что хотел бы внести некоторые изменения в проект. Тот, шокированный дерзостью мальчишки, возмутился: мол, как можно что-то говорить, даже не посмотрев. На что Ричард ответил, что более чем уверен, что ванных в доме не достаточно и запихнул рабочему в карман пачку банкнот. Тот, отродясь не видевший таких денег, сообщил, что готов приступить к перестройке немедленно.
Теперь Ричард мог полностью отдаться тому, что так любил, — науке, и работе над силой Садовника.
В девятнадцать он написал свою первую книгу, в двадцать — стал действительным членом- корреспондентом Королевской академии наук.
Тогда же отправился в свою первую экспедицию. Это стало серьёзным испытанием, так ради него никто не стал бы устраивать баню на привале, а его чистоплотность за те годы, что он жил в доме со всеми удобствами, превратилась почти в патологию. Да и признаться своим коллегам по экспедиции в такой проблеме, как страдания от невозможности помыться, было мучительно стыдно.
***
Ричард закончил тренировку. Вернул мечи на место, снова выкупался, поскольку даже малейший запах пота ассоциировался у него с грязью, чисто выбрился, причесался и, одевшись в простой, светлый и очень элегантный домашний костюм спустился на кухню…
… — Будете делать кофе, сэр? — поинтересовалась Лэтти, вот уже пять лет бывшая у него поварихой.
Да, — поздоровавшись, весело отозвался он. — А как там наши коричные булочки?
Уже готовы, сэр.
Отлично. Давай их сюда.
Пудрой посыпать.
Разумеется, но так, чтоб я этого не видел, — и он отвернулся к плите готовить кофе.
Ох, балуете вы её! — покачала головой Лэтти.
Да, и получаю от этого колоссальное удовольствие.
А я вам, сэр, вот так скажу — были бы вы с ней построже, может, она бы не так капризничала. А то иной раз — уж простите, слышала! — она вам такое как скажет, что я не знаю, как вы терпите.
Я не терплю, — покачал головой Ричард, — я люблю. Это большая разница. И давай больше не возвращаться к этой теме.
Как скажите, сэр. Я-то как лучше хотела.
Он промолчал, поглощённый приготовлением завтрака. Кофе, наконец, закипел, и он налил его в чашечку, добавив туда сливок и насыпав сахару, положил на блюдце парочку ароматных булочек, красиво расставил всё это на подносе и пошёл в холл, где его уже ждал посыльный с тремя красными розами. Расплатившись, Ричард уложил цветы между чашками и пошёл наверх. Чтобы отворить и затворить дверь почти бесшумно и ничего при этом не уронить, пришлось постараться. Но он справился успешно и, поставив поднос на туалетный столик, опустился на колени возле неё…
Джози спала, откинувшись на спину… Длинные, ниспадавшие почти до ягодиц волосы, рассыпались по постели и укрывали свою хозяйку, подобно шёлковому одеялу, переливаясь золотом и перламутром. На пухленьких вишнёвых губках играла улыбка. Бретелька сорочки сползла с хрупкого плечика, являя взору темную родинку и приоткрывая соблазнительные полукружья её совершенных грудей. Её белая кожа — нежнее атласа, а под ней — голубоватые прожилки. Крошечные, самой прелестной формы, ступни выглядывали из-под небрежно накинутой простыни.
Каждый раз, когда Ричард видел свою жену, особенно вот так вот спокойно спящей, его охватывало чувство ирреальности происходящего. Что может маленькая прекрасная фейри делать рядом с таким, как он?
Подушечками пальцев он осторожно коснулся плеча, скользнул выше, к шейке, где под тонкой кожей билась жилка пульса. Демон внутри него довольно заурчал. Раз в год Садовникам разрешалось угощать тварей, что жили в них, Нектаром своего Цветка. Ричард считал это жутким и аморальным. Но сейчас, чувствуя не просто биение крови, но и сам её вкус — упоительно- сладостный — он едва боролся с искушением. Потом всё-таки наклонился и едва ощутимо коснулся губами заветного местечка… Её кожа благоухала розами…
Ему нравилось обуздывать демона в себе. Она его, только его. И он никому не отдаст её. А уж тем более тёмному себе.
Хотя один раз уже отдал…
И что сломалось во мне…
Эти, случайно подслушанные слова её исповеди, заставляли его люто ненавидеть себя. Как он мог?! Как он посмел сломать цветок?! Что он наделал?
Да, кончено, она в ту ночь перешла все границы. Она била по самому больному. Но ведь она была лишь испуганной маленькой девочкой, которой только что рассказали, что происходит в спальне
между мужчиной и женщиной. А он был неприятен ей. А он? Что сделал он? Отомстил ей за то, что с ним сделали другие? Выплеснул на неё годами копившиеся боль, отчаяние злость. Но ей-то, ей, бывшей его светом и смыслом, — за что?
Хорошо, хоть не обратился…
Он столько лет мечтал о семье. О своей настоящей семье. Он всегда представлял, что в его семье отношения будут строиться на нежности, доверии, взаимопонимании. И вместо этого причинил страдания той, которою хотел уберечь от всех бед на земле. Имеет ли он теперь право клясться в любви и не грош ли цена его клятвам? Почему не проявил чуткость? Не увидел, как ей страшно?
О, Джози, любимая моя, цветочек мой, ангел мой! — шептал он, задыхаясь от нестерпимой боли.
Всё будет именно так, как ты сказала: палачи обязательно придут за мной, и я отдамся в их руки! Я ведь похитил драгоценный цветок из райского сада и измучил его! Я не имею права жить!
Он встал, пошатываясь, вышел из её спальни и там уже сполз по двери. Пришлось расслабить шейный платок, потому что воздуху не хватало. Разумеется, она отказалась теперь от его нежности. Всё должно быть в своё время — первый постулат ухода за цветами. Теперь поздно что- то менять, он — реальность: болезненная, неприятная. Ему никогда не стать мечтой. Поэтому он и запретил себе касаться её. Для него это была худшая пытка на земле. Но это нужно, чтобы смириться. Чтобы запретить себе надеяться. Он должен жить, радуясь каждой минуте, что они ещё вместе…
Ричард несколько раз судорожно вздохнул и подумал, что если бы пару лет назад кто-то сказал ему, что он будет вот так вот корчиться у порога своей супружеской спальни, он бы рассмеялся глупцу в лицо…
Он встал, оправил одежду и пошёл в кабинет. Завтра его ждали в университете с лекцией, а он ещё и не приступал к подготовке. Кабинет граничил с библиотекой, где Ричарад, набрав приличную стопку книг, вернулся к себе за стол и принялся за работу. Тема, занимавшая его, касалась причин сравнения женщин с цветами в религиозных и философских практиках разных стран…
***
… Вторым и, пожалуй, даже более важным навыком, которому в обязательном порядке обучали Садовников, был секс. Ведь именно в интимной близости раскрывается глубинная суть женского естества, именно так наиболее полно понимается природа женщины, именно так она расцветает, превращаясь из бутона в прекрасный цветок. Поэтому сексуальному образованию неофитов в Ордене уделялись особое внимание. И если с теорией и философией секса у него всё было отлично, то вот с практикой возникли определенные трудности. Дело в том, что собственный слишком ранний и слишком отвратительный опыт, заставлял его бояться подобного рода прикосновений, а не желать их. И тогда он решил для себя, что процесс вполне можно изучать с чисто технической стороны. И такой подход сработал. Ричард подошёл к получению нового опыта со свойственным ему педантизмом: записывал и анализировал получаемые данные, суммировал их, делал определённые выводы… и искренне не понимал, почему люди готовы совершать невообразимые поступки ради одного лишь соития. Ну да, отмечал он, данное действие не лишено некоторой доли приятности, но чтобы терять из-за этого голову — увольте! Человек отлично контролирует свою физиологические потребности, эту — в том числе, решил для себя Ричард. Подчинять свою волю и разум какой-то вспышке, химической реакции в мозгу, казалось ему верхом глупости. Он всякий раз удивлялся, когда слышал или читал о необоримой роковой страсти, и понимание сути происходящего оставалось для него загадкой. В его объятиях побывали разные женщины — и изысканные японские гейши, и необузданные дочери южных морей, представительницы разных рас, наций, сословий, но ни одна из них не заставила его сердце трепетать, а рассудок — мутиться.