Джози жаждала убийства, но вместо этого она с рычанием запустила пальцы в шелковистые волосы своего умопомрачительного мужа и с жаром ответила на поцелуй…
***
Джози никогда раньше и предположить не могла, что мужчину можно настолько желать. Но эта злополучная неделя перевернула всё в её сознании. А Ричард, мерзкий, гадкий, обворожительный и невозможно желанный, только подливал масла в огонь, дразня и раззадоривая её своими чувственными ласками. Причём запрет на касания действовал теперь абсолютно: нельзя было даже обнять, потереться носиком, потрогать волосы, стащить очки. Ричард пресекал все её попытки нарушить табу нежно, но строго, придумывая новые взыскания и ограничения. Это несказанно бесило её, и так же точно веселило его.
Но то было не настоящее, а будто краденое веселье.
И вот теперь, осыпая её страстными поцелуями, он вдруг остановился и сказал с лёгкой усмешкой:
Если вам наскучила эта игра — просто остановите меня! Пригрозите мне чем-нибудь, и я тотчас же займу положенное мне место — у ваших дивных ножек!
Видимо, то, что он говорил это не всерьёз, разозлило её, поэтому она, отстранившись и заглянув ему в глаза, произнесла задумчиво:
Чем бы таким вам пригрозить? Может быть, последовать вашему примеру и запретить касаться меня? Ну, скажем так, на месяцок? — Но она немедленно пожалела о сказанном, потому что в глазах Ричарда отразился неподдельный ужас. Ей пришлось обнять его, нарушив запрет. Его колотило, пальцы, скользившие вдоль её спины, дрожали, но он не просил пощады либо прощения, должно быть полагая себя недостойным их. — Ах, Ричард, — сказала она нежно, и голос её
прерывался от волнения за мужа, — я просто пошутила, я не буду так делать. Властвуйте мной и дальше. Ваша власть сладка мне…
Джози, ангел мой, любовь моя, цветик мой ненаглядный, — шептал он, целуя её руки, — я не заслуживаю таких слов и вашего снисхождения. Я зарвался и взял на себя слишком много.
Вовсе нет! — Джози возмущало это его самоуничижение. — Ну как вы не поймёте, что мне всё нравится! Что вы мне нравитесь! Просто я не умею сдерживаться!
Джози! О, Джози! — он опустился перед ней на колени, захлёбываясь нахлынувшим счастьем.
Тогда она сползла со стола, — а дело происходило в кабинете, — и приземлилась рядом с ним, ей было не по нраву смотреть на него сверху вниз, гораздо приятнее было наоборот.
Она сняла с него очки, чтобы лучше видеть его глаза. В подобные моменты он казался таким трогательно беззащитным и совсем молодым. Она потянулась и поцеловала его в губы. Потом отстранилась, наслаждаясь выражением бесконечного блаженства на его лице, и сказала:
Ричард! Вы же такой смелый, почему вы боитесь всего лишь меня?
С чего вы взяли, что я смелый? — в её руке, заведенной за спину, он нашёл очки и вернул их на место, должно быть, чувствуя себя так значительно увереннее.
Потому что вы всегда и всем смотрите прямо в глаза — я столько за вами наблюдала и видела! А трусливые — они в глаза не смотрят! Прячутся, вот!
Какая вы у меня наблюдательная, — светло улыбнувшись и проведя ладонью по её щечке, ответил он. — Просто вы — свет моей жизни. До вас я жил кое-как и, поверьте, не хочу к этому возвращаться. Поэтому мне страшно остаться без этого света, но ещё страшнее сделать что-то, что погасит это сияние.
Не бойтесь, — нежно проговорила она, обнимая его за плечи и склоняя голову, — вы тоже — мой свет!
Он крепко обнял её в ответ, и она почувствовала себя полностью защищённой от всех бед и напастей этого мира.
Им никогда ещё не было так хорошо вместе, а их сердца никогда раньше не стучали в таком единодушии…
Графство Нортамберленд, замок Глоум Хилл, 1878 год
Вырваться и обогнать свет! Каким-то чудом ей это удалось, хоть платье, изодранное в клочья, и мешало двигаться… Но она успела. За секунду до того, как свет сжёг бы его.
Встать на пути, раскинув руки, поставить щит, а потом, обернувшись, ударить в ответ.
Всё произошло столь быстро, что когда он подлетел, она, растратив жизненную силу, уже оседала наземь.
Колдер схватил, прижал к себе. Сердце ухало чуть ли не в пятки. Он что-то говорил, но не слышал собственного голоса… Вся его бравада рассыпалась прахом, лицо сделалось мертвенно-бледным, а глаза наполнились ужасом. Мифэнви протянула к нему дрожащую тонкую ладонь, коснулась щеки и, сказав как можно строже:
— Не умеешь лгать — не лги! — отключилась.
Сёстры Скорби и Мать-Хранительница корчились, как посыпанные солью слизни. Казалось, с них
так же слазит верхний покров, обращаясь в пенящуюся желтоватую субстанцию. Но тут замерцали лилово-синие всполохи пространственного коридора, и некто, видимо, щадя душевную организацию Колдера, увлёк незадачливых вершительниц правосудия в межмирное путешествие. Только тогда Грэнвилл вздохнул спокойнее и взглянул в лицо своей принцессы: она была бледна и, казалось, не дышала. Затем перевёл глаза ниже, туда, где между хрупких ключиц билась жилка пульса, судорожно сглотнул и тут же одёрнул себя: он никогда этого не сделает! Только не с ней!
Подняв её, как бесценное сокровище, Колдер отнёс жену в спальню и опустил на кровать. Принцесс искони принято будить поцелуями, ну что ж — он не станет сворачивать с наторенного пути. Он присел рядом, наклонился и поцеловал её. Длинные ресницы затрепетали, Мифэнви открыла глаза и слабо улыбнулась.
Потянулась к нему, обняла…
Я действительно чуть не начала тебя ненавидеть, — он хотел, было, возразить, но она остановила: — За то, что ты так бесцеремонно клевещешь на человека, которого я люблю и благодаря которому жива.
Он улыбнулся, она отстранилась и откинулась на спину, поманив к себе, и он устроился рядом, положив голову на её же подушку. Мифэнви нашла его руку и переплела пальцы.
Я уже начинаю привыкать к тому, что знакомство с Орденом у меня происходит спонтанно. Но всё-таки проясни кое-что…
Если слёзы Цветка способны вернуть Садовника к жизни, то Садовник, а особенно Смотритель Сада, может поцелуем восстановить нарушенный баланс сил Цветка…
Я это учту в следующий раз, — ласково сказала она, поворачиваясь набок и целуя его — в лоб, в глаза.
Не хочу никаких следующих разов! — резко отозвался он, заключая её в объятия. — Я устал бояться! Помнишь, я говорил тебе, что страх, боль, отчаяние — опасны для Садовника. Их тьма может погасить в нас остатки света, и тогда демон, живущий внутри, вырвется и начнёт буйствовать.
И что, демона нельзя потом никак остановить? — разволновалась Мифэнви.
Можно, — грустно ответил Колдер, дунув на завитки волос вокруг её чела, — убив.
А разве он никогда больше не станет человеком? — по-настоящему испугалась она.
Увы, нет.
То есть, если бы они начали истязать меня, ты бы мог утратить человечность?
Думаю, именно этого они и добивались.
То есть, ты хочешь сказать, что эти женщины вовсе не те, за кого себя выдают? — нахмурилась она.
Более того, я скажу что они — паршивые актрисы. Будь то настоящая Мать-Хранительница, она бы распознала мою ложь, так же легко, как ты.
Мифэнви перевернулась и уставилась в потолок.
Как ты думаешь, что им нужно от всех нас? Колдер лёг в такую позу, как и жена.
Тайна за семью печатями. Притом это — не метафора. В Ордене каждую тайну запирают на семь
магических печатей.
Но есть же у этого заговора какая-то цель?
Безусловно. И она одна и та же у всех заговоров, независимо от страны и эпохи, — власть.
И ты даже предположить не можешь, кто из ваших Мастеров настолько властолюбив?
У нас очень строгая иерархия. Мы их даже в лицо не видим и никогда лично не разговариваем. Если что-то нужно — обращаемся к Старшим Садоводам, а те — дальше, потом — дальше… Но одно я могу сказать уверено: то, что происходит сейчас — нарушает все Корневые Постулаты, на которых испокон веков держался Орден.