Ах, папа, он — гений! — сказала она, прижимая к сердцу томик, ставший таким родным.
Я знаю, — ответил лорд Эддингтон, доставая платок и вытирая ей слёзы, — я несколько лет следил за его работами. А потом был крайне удивлён, когда познакомился лично — не ожидал, что он так молод. Ты же знаешь, что наш комитет курирует морскую торговлю и навигацию. Так вот, Ричарда направили к нам консультантом. Я был просто очарован им, слушал его, как мальчишка, и удивлялся, как человек может быть настолько развит. Мои коллеги по комитету — почтенные люди, но сущие болваны. А твой Ричард, — у Джози потеплело на душе от этого «твой», — был словно глоток свежего воздуха. И когда он сказал, что наши диплоты[1] устарели, и нужен более совершенный прибор, который улавливал бы звуковые колебания, которым полон океан, отражающиеся от подводных камней, я был сражён наповал и восхищён безмерно. Вот тогда-то он дал мне эту свою книгу… И знаешь, если он не попросил твой руки, я сам бы просил его стать твоим мужем. Потому что только такой человек мог понять, какой редкий и хрупкий цветок моя дочь, и относиться к ней соответствующе.
Джози бросилась ему на шею.
Ах, отец! Спасибо! Спасибо! — она страстно сжимала его ладони, а глаза её, такие тёмно-серые, как и у него, были полны искренней благодарности.
***
В этот раз сон был реалистичным и затягивающим. Она, одетая в ярко-красное платье, куда-то бежала. Лил дождь, волосы и одежда липли к телу и мешали движению. А в голове билось: быстрее! ну быстрей же! Хохотала старуха. Противно звенел колокольчик. И тут Джози подняло в воздух — это за спиной распахнулись сияющие ангельские крылья. И она взмыла под облака, чтобы скорее примчатся к нему и укрыть этими крыльями от всех злоключений и напастей, и прошептать в лицо мерзкой косматой старухе, что тянула к нему свои корявые пальцы: «Мой! Только мой! Не отдам!»
Джози проснулась от бешеного сердцебиения. Она села на кровати, судорожно, будто выброшенная на берег рыба, хватая воздух. Двигаться, кричать и даже плакать не могла: всё её
существо сковало предчувствие огромной неотвратимой беды…
[1] Диплот — лот для измерения больших глубин, состоящий из чугунной гири массой от 15 до 30 кг, лотлиня кабельной работы, длиной 155 м с разбивкой от 10 до 150 м и переносной вьюшки для намотки лотлиня.
Графство Нортамберленд, замок Глоум Хилл, 1878 год
Порой, самые очевидные истины упрямо ускользают от нас. Так, должно быть, думал каждый из присутствующих, выслушивая доводы Мифэнви. А она, потянув за ниточку, упорно разматывала перед ними этот клубок. Отправной точкой стала графиня Брандуэн. Ведь именно она втянула Латою в авантюру с замужеством. Вряд ли графиня стала бы действовать одна, у неё наверняка были сообщники. А такие люди неохотно доверяют чужим. Значит, искать следовало среди самых близких.
Ну конечно! — вскричал Вардис, поражённый разумностью своей племянницы. — Есть же ещё Уильям Эрмидж, родной брат графини и названный отец Ричарда Торндайка!
Теперь поразилась Мифэнви.
Неужели в этом замешена не только семья этого господина, но и он сам, — проговорила она почти испуганно. — А он казался мне порядочным.
Он и есть порядочный! Именно поэтому они и захотели его убрать, — с сожалением сказал Колдер. Он стоял сейчас у окна, сложив руки на груди, и внимательно смотрел на жену.
Что значит — убрать?! — шокировано произнесла Мифэнви.
Незадолго до нашей свадьбы старейшины Ордена и сам Мастер-Дракон вынесли ему смертный приговор. Его казнь — лишь вопрос времени, — спокойно проговорил Колдер, боясь напугать её ещё сильнее.
Какой ужас! — Мифэнви тряхнула головой, словно это могло отогнать страх. — Но за что? Что он мог такого сделать? Чем можно заслужить смерть?
Встрял Ленуа.
Есть Цветы, к которым Садовник не имеет права прикасаться, потому подобное — оскверняет Цветок. Мы называем их Цветы Богини. Если же Цветок пал по вине Садовника, то последнего казнят, а Цветок подвергают Очищению. Таковы правила, которые веками соблюдаются в Ордене.
Это чудовищно! — искренне возмутилась Мифэнви. — Разве можно наказывать за любовь?!
А за неё и не наказывают. Любить не возбраняется. Нельзя проявлять эту любовь какими-либо активными действиями, — в тем же равнодушным тоном продолжал Ленуа: — Проще говоря, Садовник может сколько угодно восхищаться Цветком Богини, но на расстоянии. Торндайк совершил серьёзное преступление, совершил его сознательно и готов, — уж поверьте мне, миледи!
понести наказание.
Мифэнви опустилась в кресло. Её трясло. Подобная жестокость просто не укладывалась у неё в голове. За те немногие дни, что Трондайки провели в Глоум Хилле, она успела заметить, как нежно Ричард относится к жене. Да что там — он в прямом смысле обожествляет её и даже не особо скрывает это. Да и Джози рядом с ним — цветёт и благоухает, воистину, словно бережно взлелеянный цветок. Их отношения прекрасны и священны. Мифэнви не увидела в них ничего скверного или грязного. Так за что же Орден наказывает своего Садовника?
Неужели нет исключений? — подумала она вслух, обхватив голову руками и остекленело уставившись в пол.
В том-то и вся нелепость ситуации, что есть! — отозвался на её озвученные мысли Колдер.
Объясни, пожалуйста, дорогой, — попросила она, подняв на мужа воспаленный взор. Колдер присел с ней рядом, на поручень кресла, взял за руку и поцеловал в макушку.
Ленуа объяснит, он у нас лучше других знает Корневые Постулаты, — сказал он, воззрившись на Гастона.
Но ответить тому не удалось, потому что начавшийся монолог его был дерзко прерван возгласом Латои:
Так нечестно! Мейв обещала, что по ходу разговора я всё пойму, а я ни черта не понимаю, и голова у меня сейчас взорвётся!
Она топала ножками недовольно и зло.
Вардис подошёл и, взяв её за руку, стал щупать пульс.
Вы чересчур возбуждены, мисс Грэнвилл, — сказал он ровным, спокойным голосом, каким и полагалось врачу говорить с нервозным пациентом. — Я бы посоветовал вам принять то самое успокоительное, что приписал давеча, и лечь спать.
Я бы с удовольствием, — взвилась Латоя, — но вы все, вообще-то, в моей комнате! Первой спохватилась Мифэнви. Густо покраснев, она вскочила и сказала:
Прости, Латоя. Это я виновата. Совсем забыла, что ты уже готовилась ко сну. Что я за хозяйка, — и, подхватив юбки, решительно направилась к двери.
Вардис остался, сославшись на то, что ему надо проследить за состоянием своей подопечной, и пообещав вскоре присоединиться к ним в гостиной.
Внизу гулко тикали часы и потрескивали дрова в камине. И звуки эти сулили уют, но его не было. Лишь давящая, густая тишина висела в комнате. Гастон прохаживался туда-сюда, погруженный, если судить по выражению его довольно-таки изменчивого лица, в весьма невесёлые мысли.
Горящие канделябры, висевшие по углам комнаты, отбрасывали неровный свет, в котором по стенам, в каком-то фантасмагорическом танце, метались тени.
Колдер возился у бара. А Мифэнви, усевшись на диван, пыталась привести в порядок свои чувства, потому что ныне её одолевали стыд и любопытство. И когда Колдер поставил с ней рядом бокал искрящегося красного вина, она взглянула на мужа с благодарностью. Пригубив чуть-чуть, несколько взбодрилась и улыбнулась, своей обычной мягкой, нежной улыбкой, напоминавшей проблески солнца в дождливый день.
Колдер опустился в стоящее неподалёку кресло и принялся потягивать бренди. Гастона он тоже угостил, и тот, прервав своё маятникоподобное хождение, остановился у камина, оперевшись на его полочку, и залпом осушил бокал. Затем, постав его на мраморную плиту, повернулся к Мейв:
И всё ещё хотите знать, что это за исключение, так ведь, миледи?
Да не томи уже, рассказывай! — подстегнул его Колдер. Выработанная за годы пребывания в Ордене привычка соблюдать субординацию не позволяла ему сейчас высказаться самому.