Эванджелин, побойся бога! Как ты смеешь рассказывать подобные мерзости своему отцу?!
Мерзости?! Чувства вашей дочери — мерзость?! — голос молодой женщины полнился гневом, а глаза — злыми слезами.
Старик смерил её презрительным взглядом: несмотря на свой небольшой рост, выглядел он весьма внушительно и весь его чопорный вид вызывал почтение.
Будь ты замужем — я бы и слова не сказал. Но где твой благодетель? Заделал тебе ребёнка и тю-тю? Хорош помощничек, ничего не скажешь…
Вы не знаете, что он за человек! — Эванджелин трясло от ярости… — Он… он…
Он — пшик! Ноль без палочки! — чеканя слоги, проговорили старик. — Но это и лучше… О нём никто не знает, кроме твоей спятившей мамаши, которой — и поделом! — самое место в Бедламе. Поэтому мы избавимся от этого позора Торндайков, — изогнутым подагрой пальцем он ткнул в мальчика, — среди которых отродясь не было бастардов, а тебя — снова на ярмарку невест. Ты ещё в самом цвету, а финансовое положение наше таково, что поправить его можно только удачным браком.
Эти слова заставили женщину сначала побледнеть, потом её светлая кожа пошла некрасивыми красными пятнами. Эванджелин наклонилась, обняла сына, поцеловала его, а потом, гордо выпрямившись и сверкая глазами, проговорила:
Кажется, вы не слышали меня, отец! Мне уже двадцать пять! Я — немаленькая! Я сама решу, когда и за кого мне выходить замуж, и уж точно не позволю никому прикоснуться к моему ребёнку!
Вот как! Дерзить мне вздумала! Не позволю! — и, замахнувшись, было, старик вдруг остановился, вперив взгляд в нежеланного внука. С неожиданной для такого столь пожилого человека прытью он подскочил к мальчику, и прежде, чем мать успела кинуться и защитить, схватил того и поднял за руку в воздух. Ребёнок зашёлся в крике. — Никому не позволишь?! Как же! — он захохотал, как безумный или как дьявол, и, трухнув мальчонку, будто тот был тряпичной куклой, ринулся к окну. Комната, где всё происходило, располагалась на третьем этаже огромного особняка. Поэтому он, распахнув рамы и поставив визжащего и брыкающегося ребёнка на подоконник, торжествующе взглянул на дочь: — Я вышвырну этого псёнка вон прямо сейчас. От него только мокрое место останется. И ты!.. Ты, дура, ничего мне не сделаешь! — и, запрокинув голову, вновь полоумно рассмеялся.
Ошибаешься, ты сильно ошибаешься! — теперь голос женщины дрожал, как пространство вокруг неё. Хрупкую фигурку окутало яркое сияние. — Очень даже сделаю, потому что у меня есть оружие, которого ты не учёл, — ярость матери! А ещё — ты угадал: я — в цвету, и я — Роза, Цветок Богини.
Что за бред ты мне тут несёшь? — взвился старый Торндайк. — Лучше о своём чаде подумай!
Я как раз о нем и думаю! — и зашептала что-то, отчего воздух вокруг начал потрескивать, а волосы её, вставшие дыбом, заискрились. Из этого света, будто сами, сделались шипы и развернулись остриями в сторону примолкшего и испугавшегося мужчины. — И ты, ничтожный смерд, узришь моё Цветение!
Ослепительно полыхнул свет, и сотни клинков разом вонзились в тело старика. Но у Эванджелин не было жалости к нему: переступив через бьющееся в конвульсиях отца, она похватала сына и прижала к себе.
Сынок, дорогой, я никому больше не позволю обидеть тебя! — исступленно шептала она, и ребёнок, переставший плакать и затиший, сейчас гладил её и успокаивал:
Мамуля, нинадя! Нинадя!
Да, сынок, да, мой милый Ричард! Не буду! — она взяла его на руки и побежала к двери. — Мы уйдём из этого проклятого дома! Далеко! И всегда-всегда будем вместе!..
***
Замок Берри Помрой близь Тотнесса, Девон, 1878 год
… Скрижаль захлопнулась, изображение, окружавшее зрителей со всех сторон, из-за чего казалось, что они сами находятся в гуще событий, исчезло, и невольные свидетели почувствовали стали переводить дух.
Первым пришёл в себя Гарфилд. Он посмотрел на Ленуа и Эрмиджа, как на чокнутых, и сказал, хмыкнув:
Ну и что вы мне этим доказали… То, что у Ричарда было тяжёло детство, это итак всем известно… Но про отца моего — здесь не слова. Зачем вообще понадобилось это представление?
Заговорил Ленуа. Он стоял в просвете, образованном лучным сиянием, привалившись к стене и глядя перед собой невидящим взглядом. Голос его прозвучал глухо и нездешнее:
Падение Цветка — явление чрезвычайное и весьма редкое. За убийство человека любым из нас
Садовником ли, Цветком ли, — полагается очень строгое наказание. Эванджелин умирала долго и мучительно. Но самым ужасным для неё было то, что её малыш останется один-одинёшенек. Ведь она прекрасно знала, что собственному отцу он не нужен.
Как же это? — тревожно прошептала Мифэнви, вцепившись в лацканы Колдерова сюртука. Она приподняла голову и неотрывно смотрела мужу в глаза, словно вопрошая именно его: — Ведь она же говорила своему отцу, что любит и любима?
Эрмидж хмыкнул:
Вы, женщины, склонны принимать желаемое за действительное… Адам никогда не давал ей ложных надежд. Сразу сказал: единственная цель их сближения — зачатие ребёнка. Ордену во что бы то ни стало нужен был Светлый. Но вам же, глупышкам, любовь подавай. Вот и пришлось ему применить Соблазн. Он так похож на обжигающую страсть, и подобное сходство не готов уловить тот, кто сам не прочь обмануться.
Хорошо, так всё и было: уж если Созерцатель говорит — значит, правда. Но я снова не понимаю, причём тут я.
Эрмидж вздохнул.
В Ордене есть дурацкий обычай: Подмастерье должен отдавать своего первенца на воспитание Мастеру. Именно так, по Корневым Постулатам, появляются Привратники. И сын никогда не должен узнать, кто его отец. Но я с самого начала не хотел играть в эту игру. Тем более что твоя мать умерла от родильной горячки, потому что Адам даже не удосужился прислать Целителей. Подумаешь, какая-то Резеда, почти сорняк. А я любил её, мою крошку Ирму, у тебя, Гарфилд, её глаза…. — Эрмидж судорожно сглотнул и замолчал. Повисла напряженная тишина, прерываемая только взволнованным дыханием собеседников да редкими отдалёнными шорохами. Наконец Уильям заговорил снова, слова шли, как сквозь вату: — Умирая, она сжимала мою руку и умоляла:
«Не отдавай им нашего мальчика!» И я поклялся ей, понимаешь, поклялся! — заорал он, сжимая кулаки… И Мифэнви бросилась к нему.
Успокойтесь! Всё случившееся — ужасно! — сказала она, касаясь его руки.
Нет, добрая девочка, — прорычал Эрмидж, зло сверкнув на неё глазами и отбросив её ладонь, —
ужасно — это то, что утром они пришли и забрали моего сына. Оставили меня выть от горя с мертвой женой на руках.
Но…
Убирайся со своим состраданием! Что ты знаешь о жизни, изнеженная принцесска!
Мифэнви буквально отлетела от него, Колдер поймал ей, привлёк к себе и припечатал негодяя взглядом.
Да-да, Гастон, что же ты стоишь?! Доставай свою Скрижаль! Напиши, что я ненавижу Орден и желаю разрушить его. Разорвать в клочья эти Корневые Постулаты. Именно поэтому я нашёл Ричарда и взял его на воспитание. Я хотел спровоцировать его, чтобы демон вырвался и начал всё крушить. И тогда бы они убили его, и у них не было бы Светлого. Но они — только остановили его… Словно мои близкие — никто! Их смерти снова были не в счёт! И я затаился! Я ждал! Правда, недолго. Этот глупец, Адам, скоро предоставил мне шанс. Он собрался в Заоблачные Дали, уж не знаю зачем, но точно не за мудростью. И, как то и водиться, передал бразды правления мне — своему помощнику. Вот тогда-то я и стал действовать. Я должен был уничтожить всех вас, юнцов, чьи головы забиты пустыми идеалами Ордена, чтобы никто не мог встать у меня на пути… Но я взял в союзники не тех людей и проиграл… Что же ты, Гарфилд, убей меня! Лучше смерть, чем видеть такое презрение на лице собственного сына… Глупец… А ведь этот мир и трон Мастера- Дракона, все сокровища Ордена — это могло быть нашим…
Нет, — покачал головой Гарфилд, — я не стану тебя убивать. Для этого есть Отправители Наказаний… И ведь ты поставил Ричарда, а от… Адам, не глядя, подмахнул приговор… Нам нужно его спасать и как можно скорее…