Бет жалела, что не смогла запомнить, какой была комната наверху, но она так отчаянно вырывалась и плакала, когда мужчина втолкнул ее в узкий темный проход, что даже при свете зажженной им спички не заметила ничего особенного, кроме открытой двери в полу.
Но даже не рассмотрев комнату как следует, Бет решила, что она была нежилой. Сейчас сверху не доносилось ни звука, как и ночью. И потом, если там кто-то жил, ее бы сюда не бросили.
Так что это, скорее всего, склад. Возможно, во всем здании никого нет.
Это было странно. Малберри-бенд и окружающая ее сеть улочек имели репутацию самой перенаселенной части города. Любой владелец местной недвижимости не позволил бы ей простаивать и превратил в ночлежку, где за ночь берут пять центов.
Бет хотелось плакать от страха, холода и голода, но она решила держаться. Фингерс похитил ее, потому что считал, будто она представляет ценность для Хини. Было бы бессмысленно после этого оставить ее здесь умирать.
Свет, падающий сквозь щели в потолке, стал ярче, а значит, в комнате наверху были окна. Стекла в большинстве окон в этом районе разбиты, поэтому, если она будет достаточно сильно шуметь, ее могут услышать. Ей только нужно было найти что-нибудь подходящее.
Сэм вернулся к Хини в девять и обнаружил, что дверь бара заперта. Он заглянул в окно и увидел Очкарика, который подметал грязные опилки.
Сэм привлек его внимание, и тот неохотно открыл ему дверь.
— Мистер Хини приказал мне запереть дверь и никого сюда не впускать, — сказал Очкарик.
— Он не имел в виду меня, — сказал Сэм, проскальзывая внутрь и запирая за собой дверь. — Есть какие-нибудь новости о Бет?
— Не знаю, — ответил Очкарик. Судя по выражению лица, это заботило его меньше всего.
Очкарик был несколько простоват, и Сэм знал, что расспрашивать его дальше нет смысла. Он пересек зал, вышел в заднюю комнату, лег на старый диван и задумался над тем, что он может рать.
Его разбудил громкий голос Хини, доносившийся из бара. Сэм вскочил с дивана и бросился туда, по пути заметив, что на часах уже одиннадцать, а значит, он проспал два часа.
— Ты плохо выглядишь, — заметил Хини, заходя за стойку и наливая себе виски. — Я ничего нового не узнал, так что отправляйся домой и приведи себя в порядок. Будешь работать как раньше, пока я не решу иначе.
Его резкий тон разозлил Сэма.
— Да тебе плевать на Бет! Тебя задевает только то, что ее у тебя забрали. Какой же ты тогда мужчина?:
— Такой, который дает всяким высокомерным щенкам по морде, — сказал Хини, выпивая виски одним глотком. — А теперь иди домой и надень чистую рубашку.
Джек сдержал слово и в два часа пришел в бар. Он сменил запачканную кровью рабочую одежду на очень потертую темно-синюю матросскую куртку и не менее старую кепку.
— Мне сказали, что у Фингерса есть недвижимость на Малберри-бенд, — прошептал он Сэму через стойку бара. — Я не знаю адреса, а чертов район похож на крольчатник, но я пойду разведаю обстановку.
— Я хочу пойти с тобой, — шепотом ответил ему Сэм. — Но Хини страшно разозлится.
— Оставайся здесь, — ухмыльнулся Джек. — Я пойду один. Кроме того, будет лучше, если ты будешь тут, когда Фингерс сделает свой ход. Нам нужно знать его требования. Нельзя рассчитывать, что Хини скажет нам правду.
— Не думаю, что он хоть что-нибудь заплатит, чтобы вернуть Бет, — со страхом сказал Сэм.
— Вот поэтому нам нужно найти ее, и если Фингерс ее хоть пальцем тронул, я его убью.
Джек зажег сигарету, стоя возле ломбарда на Малберри-бенд, затем оперся о стену и невозмутимо оглядел кишевшую людьми улицу, Бет рассказывала ему, как испугалась, когда они с Сэмом заблудились и случайно вышли сюда, но Джек не решался сказать ей, что на самом деле это место мало чем отличалось от района в Ист-Энде Лондона, где он вырос, или даже от трущоб Ливерпуля.
Главное отличие заключалось в том, что здесь англичане были незначительным меньшинством, а из остальных жителей только половина могла хоть как-то говорить по-английски.
В основном здесь жили итальянцы, немцы, поляки, евреи и ирландцы, с небольшими вкраплениями других европейских национальностей, а также негры, приехавшие сюда из южных штатов. Их объединяла только безысходность ситуации, потому что это место было не просто резервацией для нищих, а самым дном.
Те, кто, гонимые отчаянием, приходили в этот ад, потому что им больше некуда было идти, больше никогда не могли из него выбраться.