– А если ты меня зарежешь, как Алеко Земфиру, то кто мне положит в гроб икону, постель и ковер? – произнесла Зора так, словно все, о чем она со страхом фантазировала, должно было непременно сбыться, и чуть ли не завтра.– Кто завесит в доме зеркала, кто бросит на землю платок?
Михаил молчал, не зная, что ответить. В одном Зора была права – все истории о любви цыганки и не цыгана, которые он знал из литературы, заканчивались трагически, смертью цыганки. Кроме Земфиры, была еще Кармен, и, возможно, купринская Олеся тоже была рождена если не чистокровной цыганкой, то романо наверняка. Но все-таки это были литературные герои, а потому в другое время и в другом месте он бы просто посмеялся над страхами Зоры. Но сейчас он опасался даже улыбнуться, чтобы невзначай не обидеть цыганочку.
– У нас говорят: «Цыганский костёр всем светит», – вздохнула Зора. – Но не каждый может обогреться у этого костра. Прости! Мэ кхранио, я устала.
И внезапно, словно козочка, стремительная и грациозная, она спрыгнула с полки и убежала, позвякивая монистами.
А Михаил остался наедине со своими мыслями. Зора растревожила их, словно рой пчел в улье. Разговор, который вначале только забавлял его, вдруг стал для него настолько важен, что он не мог уже думать ни о чем другом. Внезапно он почувствовал непреодолимое желание найти Зору и попросить ее закончить гадание, с которого началось их знакомство. Может быть, цыганочка расскажет ему всю правду о его любви к Альбине. Или хотя бы о том, когда он забудет ее…
На улице стемнело сразу. Еще пять минут назад, когда раздался звонок, и Альбина открыла дверь, сумерки были светлыми, а сейчас все поглотила тьма. Уже не видно было проказ ветра, только слышались его угрожающее завывания и свист. Она стояла лицом к окну, но в стекле видела его отражение – он напряженно замер у порога и с тревогой всматривался в ее спину. Михаил не знал, что она видит его, и нервно кусал губы. А Альбина уже поняла, что выиграла, что оказалась сильнее, и ей было легко и радостно. Она даже была готова помочь ему, но ждала, когда он заговорит. Это было важно – кто произнесет первое слово.
– Прости меня, – сказал он. – Я все понял. Ты нужна мне. Без тебя все остальное не имеет значения.
– Ты хочешь, чтобы я сделала из тебя счастливого человека?
Она знала, что победила, но ей надо было услышать от него самого признание своего поражения. Это ожидание волновало ее, как охотничью собаку сигнал к началу травли зверя.
– Просто мне надо было подумать, – сказал он. – Я хочу быть с тобой. И ничего другого.
– И ты понял, что твоя экспедиция – обыкновенная блажь?
– Да. Я придумал себе цель в жизни, чтобы жизнь не казалась такой серой. Но я сделал ее черной. Я к чему-то стремился, мучился, озлоблялся. Платил непомерную цену. А ведь все так просто – надо жить и не мечтать о звездах. Твоя любовь мне дороже любой мечты.
Альбина повернулась, подошла к нему и положила руки ему на плечи. Маленькие ладони ее, остуженные стеклом, были холодными. Он накрыл их своими ладонями, большими и горячими, и просительно, как ребенок, взглянул на нее.
– Ты по-прежнему любишь меня?
– Все вернется, – ответила она, не подумав, упоенная своей победой. – Ты будешь добр и ласков, и я вновь буду любить тебя, как прежде.
Альбина почувствовала, как он вздрогнул, и пожалела о своей откровенности. Но тут же улыбнулась над этим своим страхом. Он проиграл и стал навсегда ее пленником. Может быть, она действительно его любит – он такой красивый и умный, и так беспомощно смотрит на нее. Нет, пожалуй, она точно его любит. Он очень славный и весь в ее власти.
– Мне пора, – произнес он нерешительно. – А то не пустят в гостиницу.
Альбина чуть было не пожалела его, но быстро опамятовалась. Нет, не надо торопиться, он никуда уже не уйдет.
– Да, – ответила она. – Возвращайся завтра. Я буду ждать.
– Можно, я тебя поцелую?
Альбина сама поцеловала его, прижавшись всем телом. Затем он целовал ее. Наконец она опомнилась. И он ушел…
Поезд замедлил ход. Вскоре железнодорожное полотно разветвилось, и за окном показались станционные постройки. Сразу за ними начинался какой-то крупный населенный пункт. Теснились пятиэтажки, сновали автомобили, спешили пешеходы. Городок жил обычной, размеренной жизнью, такой непохожей на ту, что сейчас протекала в вагоне, будто это была другая планета, со своими жителями, законами и обычаями.
Михаилу было хорошо знакомо это состояние отстраненности. Оно возникало у него, когда он возвращался из деревни, где обычно проводил свой отпуск. За несколько недель он отвыкал от городской суеты, уличного гама, людского потока, и ему требовалось два-три дня на «акклиматизацию», как он это называл, чтобы прийти в душевное равновесие с окружающей средой. Но и после этого ему еще долго снились крупные, с кулак величиной, звезды над лугом, заросшим пахучим клевером, звонкая речушка со стайками серебристых рыбок, березняк, пронизанный косыми лучами солнца, и тишина – все то, чем была заполнена его деревенская жизнь. Тишина в его снах выглядела так: вокруг ни дуновения, ни звука, безбрежная синь и ощущение покоя. Порой Михаил думал, что эти его сновидения есть ничто иное, как провидение будущего, что когда он умрет, его душа окажется там. И тогда он переставал страшиться неизбежности смерти. Он успокаивался.