– Митька, бесов сын,– рассердился тот. – Опять спал? Ой, гляди, оштрафую я тебя на десять трудодней!
– И вовсе нет, – нехотя оправдывался Митька, пятерней почесывая в бороде, где застряла сухая трава, выдавая его с головой.
– А чего они тогда у тебя ясли грызут, точно у них зубы режутся? Ведь не кормил, ирод!
– Задавал с вечера, – Митька с ожесточением сплюнул. Солнце приближалось к зениту, и сам он явно недавно пообедал и прикорнул на часок для лучшего пищеварения. Но это его не смущало. – Я бы от такой кормежки уже в двери не пролез бы, а у них ребра скоро шкуру проткнут. Напасти на них нет!
Митька явно терпеть не мог коней. И они платили ему тем же. Стоило ему подойти поближе, кони начинали зло фыркать и стучать копытами о доски перегородок. Митька испуганно шарахался и норовил схватить вилы. Только присутствие посторонних удерживало его от скорой и привычной расправы.
– Ну, все, Аника-воин, отвоевался. Сдавай дела вот этому чернявому, – велел председатель. – И шагай в правление. Там разберемся, куда тебя определить.
– Или не оправдал, Матвей Иваныч? – забеспокоился Митька. Суетливо поддернул штаны. В голове у него уже струились седые волосы, но было ему, по-видимому, на роду написано до самой смерти зваться уменьшительно-пренебрежительным именем. Даже малые дети окликали его Митькой, и он не обижался, часто поминая народную мудрость насчет горшка и печи.
Председатель не ответил, повернулся к Василю и строго указал:
– Коней здесь дюжина, но все они одной Звездочки не стоят. За ней присмотр особый. Этот огузок чуть было их всех не уморил. Так что принимай у него конюшню, а через неделю приду, гляну, не ошибся ли в тебе.
Председатель ушел. Митька что-то обиженно бормотал себе под нос, выбирая из волос и бороды клочки сена. Василь обошел конюшню. Худые и грязные кони косились на него и тихо похрапывали, но не пытались лягнуть, словно чувствуя к нему доверие. Возле одного стойла Василь задержался. Здесь стояла пепельная кобылица с белым пятном на лбу. У нее были сухие бабки и тонкий круп, и среди окружающих ее низкорослых крестьянских лошадок она выглядела изнеженной принцессой.
– Это и есть Звездочка? – спросил Василь у Митьки.
– Она, паскуда, – кивнул тот. – Самая вредная из всех. То ей не так и это не этак…
Звездочка, будто поняв обидные слова Митьки, вдруг заржала и попыталась подняться на дыбы. Но в узком стойле для этого не хватило места, и она опять замерла, приподнимая верхнюю губу и обнажая зубы. А у Василя радостно блеснули глаза. Он с первого взгляда полюбил Звездочку, как не любил еще ни одну женщину…
Замелькали дни, почти не заметные в круговороте непрерывной работы. Деревенские сторонились его, чужака и цыгана, а сам Василь не искал с ними встреч, предпочитая им лошадей. Василь то подкидывал в ясли сено, то убирал навоз, то обшивал крышу конюшни досками, чтобы уберечь коней от дождя. Он жалел своих питомцев. Часами мог скрести их щеткой, так, что они начинали лосниться, а затем вел их купать в озере. Кони входили в воду, осторожно переступая передними ногами и с фырканьем задирая головы. Василь сидел верхом и чувствовал, как вода захлестывает лодыжки, подбирается к икрам. И когда она доходила до колен, он бросался вплавь, а кони плыли с ним рядом. Это происходило по утрам, когда солнце всходило над землей крошечным красным шаром, на который еще можно было смотреть, и озеро казалось застывшим, пока волны от купающихся коней не начинали морщинить его гладь. Потом, в конюшне, Василь задавал коням свежескошенной травы, и они сочно хрумкали, отвесив нижнюю губу и благодарно тыкаясь теплыми ноздрями ему в щеку.
Василь ни одну из лошадей не обижал невниманием, но все свое свободное время проводил со Звездочкой. Она была умницей, и вскоре научилась не только понимать его, но и различать его душевное состояние. Если Василь грустил, она, встречая его, тихо и печально ржала, и у него становилось легче на душе, словно он поговорил с другом, и тот его утешил. А грустил Василь часто, особенно по вечерам, когда на закате поднимался ветер и приносил издалека едва различимый горьковатый запах степных просторов. В эти часы Василь рассказывал Звездочке о том, как сладка воля, слаще сахара, и какое это счастье, когда идешь, куда глаза глядят, и радуешься солнцу, небу, ветру и сухой хлебной корке в кармане…