Теперь Магдис лежал с переломанными ногами и весело рассказывал, как «чуть не ушёл к звёздам, да передумал».
Он тянулся к Виктору, словно чувствовал — тот ему не чужой.
— Дядь Вить, а вы чего не встаете? Глаза у вас живые. Значит, жить надо.
К нему приходила только бабушка — старая цыганка, с лицом, как выжженным солнцем, и глазами, в которых горел холодный, непрощающий свет.
Она сидела у кровати, молчала, иногда пела что-то тихо, нараспев, на непонятном языке.
Перед выпиской, уходя, она вдруг посмотрела прямо на Виктора:
— Бабе Магде бы не понравилось, что ты лежишь и ждёшь смерти.
И пошла прочь, шурша пёстрой юбкой.
Имя ударило Виктора в сердце, как колокол.
Баба Магда. Та самая, из его детства, что знала всё о травах и судьбах.
Он понял — знак. И впервые за долгое время захотел жить.
— Доктор, — сказал он утром, — если поставите меня на ноги, квартиру свою вам отдам.
— Что вы, Виктор Петрович! — врач вспыхнул. — Мне ничего не нужно. Вы только… верьте.
И Виктор поверил.
Год спустя он стоял. Потом сделал шаг. Потом — пошёл.
Учился ходить, как ребёнок, с улыбкой и упрямством.
Он действительно отписал квартиру врачу, написав в письме:
«В Ленинграде мне больше нечего делать. Здесь каждый камень — её голос. Пусть мой дом достанется тому, кто умеет возвращать души. Таких немного. Им нельзя жить в коммуналках.»
Виктор купил билет до Норильска.
Город ветров, света и вечной стужи.
Серое небо, острые крыши, улицы, похожие на Ленинград — только без тепла, но с той же гордой осанкой.
Туда ссылали когда-то элиту Питера — тех, кто умел строить красиво даже во льдах.
Он вышел из самолёта, вдохнул морозный воздух и вдруг ощутил — впервые за годы внутри не пусто.
Там, в шепоте метели, будто откликнулся знакомый голос — тихий, женский:
«Живи, Витя. Пока поёт ветер — ты жив.»
Часть шестая. Северный город
Норильск встретил Виктора хриплым ветром и светом, режущим глаза даже сквозь метель. Здесь не было привычной суеты, только бескрайний белый простор и редкие силуэты людей, будто вырезанные из снега. Но именно здесь он снова почувствовал — жив.
Виктор устроился водителем в больницу скорой помощи. Машина стала его продолжением — верным, надёжным, чутким телом. Когда сирена выла, он будто сливался с ветром и дорогой, не чувствуя ни холода, ни времени.
Он снова был нужен. Пусть чужим, но живым людям. От него, от его скорости и мастерства зависели жизни — и это придавало смысл каждому дню.
Дома же он почти не бывал. После смен проваливался в тяжёлый, без снов, сон. Просыпался — и снова в путь. Пурга не пугала его: наоборот, в ней он чувствовал странное родство, как будто этот вечно воющий ветер знал о его боли и больше не дразнил — просто принимал, молча.
Соседи достались удивительные — Елена и Анатолий жили душа в душу, словно две половинки одного сердца.
Они родились в концлагере — чудом выжили, выросли в одном детском доме, а потом, когда пришло время полюбили друг друга и поженились. С тех пор не расставались. Елена — миниатюрная, с добрым лицом и руками, пахнущими хлебом и лавандой. Анатолий — худощавый, с редкими седыми волосами и глазами, в которых поселилась вечная мудрость.
Их сын Юрий был гордостью семьи — весёлый, отзывчивый, любил пошутить и никогда не давал повода для тревог. Женился, у него родилась дочка — весёлый солнечный ребёнок. Казалось, всё у них хорошо.
Но Виктор видел другое.
— Лена, — говорил он однажды соседке, когда они пили чай у окна, — за Юрчиком туча ходит. Чёрная. Не доброе вижу. Не выпускай его на работу.
Елена нахмурилась:
— Вить, ты чего? Пурга на улице — вот и тучи, а ты, как бабка-гадалка.
— Нет, Лена. Не о небе я. Понюхай его — он смертью пахнет. Шлейф за ним идёт, как дым.
Женщина побледнела, но старалась не показать.
— Если я Толику твои слова передам — он меня в психушку определит. Мужик работать должен, семью кормить, а ты тут с суевериями.
Виктор тихо ответил:
— Хоть смейся, хоть нет. Но я предупредил.
На следующий день, взяв бутылку, он пошёл к Анатолию. Сел напротив, налил, сказал прямо:
— Толик, не отпускай сына. Чую — беда идёт.
Анатолий долго молчал, потом тяжело вздохнул:
— Знаю, Витя. Человек чувствует, когда слишком всё гладко. Так не бывает. Но от судьбы не уйдёшь. Что написано — то и будет.
Он посмотрел на Виктора внимательно, будто что-то увидел.
— А ты, брат, глаза открой. Мир вокруг тебя живой. Может, тебе тоже перемену судьба готовит.