Когда в квартире погасли свечи поминок,
он понял: музыка знала это раньше.
А потом пришёл март.
Тот самый месяц, когда снег пахнет надеждой.
Но скрипка снова изменила тон —
теперь она не плакала и не кричала.
Она играла странно спокойно, как будто принимала неизбежное.
И Виктор почувствовал холод в груди.
Через месяц ушла Елена.
Без предвестий, без жалоб — просто уснула.
В тот вечер Галчёнок играла особенно вдохновенно.
Виктор стоял в дверях и не решался войти.
Каждая нота звучала, как прощание,
и сквозь детские пальцы проходила сила,
о которой никто из них не мог рассказать словами.
Дом наполнился тяжёлым воздухом,
а потом тишиной — густой, вязкой,
как густой дым после пожара.
ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ. Возвращение к себе
Галчёнок уехала в солнечную Молдавию — туда, где даже зимой пахнет виноградом и свежим хлебом. Там она вышла замуж за хорошего человека, родила дочку — и всё чаще звала родителей в гости.
Виктор и Галя, отдав работе лучшие годы, вышли на пенсию и решили переехать южнее, туда, где солнце мягче, а земля теплее. Алтай встретил их чистым небом, звонкой водой и покоем. Они купили квартиру в небольшом, но удивительно уютном городке, где по утрам туман стелился по улочкам, а в окнах соседей светились жёлтые квадратики тепла.
Виктор будто помолодел. Он занялся хозяйством — так, как мечтал всю жизнь.
Во дворе, где раньше был пустырь, он выстроил настоящую русскую баню — из свежего, пахнущего смолой бруса. Когда топил, по всему двору разливался аромат берёзовых веников и горячего пара.
Соседка тётя Лиза, румяная, каждое утро приносила литровую банку парного молока.
— Вот, Витенька, ещё тёплое, — улыбалась она. — Пейте на здоровье!
Такого раздолья Виктор не чувствовал с тех пор, как был мальчишкой. После войны, когда остался один в полуразрушенном доме и пух от голода, он мечтал только о куске хлеба и тепле. Теперь у него было всё: своя баня, огород, дом, где пахло яблоками и полынью.
Галя цвела — на щеках снова появился румянец, глаза стали мягче, спокойнее.
Воздух здесь был особенный — густой, пьяняще чистый. Рядом, за огородом, начинался хвойный лес, такой высокий, что макушек не видно. Весна здесь была настоящей, с шумом ручьёв и запахом талого снега. Лето — щедрое и сочное, осень — золотая, с тихими дождями и красными лиственницами.
В Норильске, конечно, было хорошо, но Виктору не хватало этого — пения птиц, шелеста листвы, тёплого ветра, который ласкал лицо и грудь, будто гладил родной рукой.
Когда Галчёнок приехала с дочкой — копией её самой в юности, только глаза у девочки были зелёные, как у Виктора, — дом наполнился смехом и звоном скрипки.
Всё казалось полным, завершённым.
Но Виктор чувствовал — что-то меняется. По ночам ему всё чаще снилась баба Магда. Та самая — в длинной тёмной юбке, с глазами, как два угля. Она звала его, говорила тихо, почти ласково:
— Время, Витенька. Пора в дорогу.
Иногда он просыпался от её напева — старинной колыбельной, что когда-то слышал в таборе.
Он не хотел верить. Ведь только сейчас жизнь начала звучать по-настоящему — мягко, внятно, как скрипка на рассвете.
— Я хочу съездить к сыну, — сказал он как-то утром, когда солнце уже касалось подоконника. — В Питер. Хочу помочь ему деньгами, он дачу строит. А вы с Галчёнком и внучкой побудьте тут, не скучно ведь будет.
Он говорил, а сам смотрел на Галю, словно хотел запомнить каждую черточку её лица. Кожа стала тоньше, глаза — глубже, а в уголках губ всё та же добрая, чуть уставшая улыбка.
Он поцеловал её в щёки, а по ним, неведомо почему, потекли слёзы.
— Конечно, Витенька, — только и смогла сказать Галя, пряча дрожь голоса.
Утром билеты уже были куплены. Галчёнок зашла на кухню, где Виктор складывал в чемодан аккуратно выглаженную рубашку.
— Виктор Петрович… — сказала она тихо, — вы ведь не вернётесь.
Он поднял глаза:
— Почему ты так решила?
— Мне приснилось. Будто в квартиру вошла цыганка — в яркой юбке, с серебряными браслетами. Она взяла вас за руку и повела к двери. Я пыталась остановить, но вы улыбнулись и сказали: “Мне пора”.
— Она не назвала своё имя? — спросил Виктор, стараясь не выдать дрожь.
— Назвалась Магдой, — ответила Галчёнок. — Так и сказала: “Я Магда. Пришло время.”
Виктор не ответил. Только тихо закрыл чемодан, погладил его ладонью — и посмотрел в окно, где солнце тонуло в прозрачном утреннем небе.
— Что ж, — произнёс он едва слышно. — Если пришло время — значит, пора.