Мальчишки называли его неправильным цыганом — не умел воровать, не любил попрошайничать, не подпевал хриплым таборным песням, где ссорились и мирились судьбы.
Он просто смотрел на огонь и молчал.
Только баба Магда говорила:
— Не судите малого. Он не для базара родился. У него душа — не для чужих карманов, а для своей дороги.
Она поила его отварами — горькими, терпкими, но после них становилось странно легко. Голова кружилась, словно от вина, а потом вдруг всё вокруг начинало сиять — трава, лошади, звёзды.
Иногда старуха шептала слова, которых он не понимал, и кивала сама себе, будто видела нечто за его спиной.
Он помнил, как однажды ночью она позвала его в бричку. Луна висела низко, огромная, словно блюдо, из которого кто-то уже отпил света.
Магда взяла нож с резной рукоятью и тихо сказала:
— Не бойся. Надо, чтобы кровь сказала своё слово.
Она проколола ему палец.
Капля крови упала на сталь и расплылась по лезвию причудливыми линиями, похожими на карту или заклятие.
Магда долго смотрела, потом нахмурилась:
— Эх, Цыганок… тебе суждено видеть то, что другим не дано. Но за каждый дар — плата. Помни.
А утром он проснулся с ощущением, будто в груди поселился кто-то ещё — чужой, но родной.
Может быть, именно тогда всё и началось: путь, судьба…
Он с трудом поднялся на локтях. Комната медленно обретала очертания.
Он не знал, где находится — в теперешнем времени или там, где пламя костра отражалось в глазах бабы Магды.
В висках стучало, но где-то глубоко внутри что-то отзывалось — зов, шёпот, обещание.
И тогда он понял: Магда его не отпустила.
Даже смерть — если она рядом — не посмеет без её разрешения.
— Наконец ты очнулся… Не пугайся, малыш, — услышал он тихий, но бодрый голос.
Он попытался приподняться, но тело не слушалось.
— Я твоя старшая сестра. Вера. Меня послала к тебе баба Магда, — женщина улыбнулась. — Она сказала, чтобы я тебя вылечила. У тебя тиф.
Она говорила быстро, словно боялась, что кто-то перебьёт.
— Я нашла тебя в бреду. Ты едва дышал. Думала, не успела… А Магда ведь сказала: “Выживет. Не его время уходить”. Но я всё равно испугалась.
Она возилась у очага, что-то помешивая, потом снова повернулась к нему:
— Баба Магда сказала, что ты убежал от бабушки из Польши. Это правда?
А ещё сказала, что жил ты там хорошо, даже слишком. Только почему-то вернулся худой, как тростинка.
Хотя… если идти полгода — неудивительно.
Ты где спал? Что ел?
Цыганок долго молчал. Он пытался вспомнить — деревни, людей, костры, лица…
Но память была, как зеркало, покрытое паром.
— Я не помню, — сказал он наконец.
И это действительно было правдой.
Вера кивнула, будто именно этого и ждала.
— Не помнишь — и не надо. Главное, что дошёл.
Баба Магда сказала: дорога сама приведёт туда, куда нужно.
Она поправила на нём одеяло, тихо дунула в чашу, где тлел дымящийся отвар.
— Пей. Это горько, но поможет. А потом расскажешь — всё, что вспомнишь.
Цыганок сделал глоток.
Жидкость обожгла горло, и на миг всё вокруг растворилось — комната, лампа, голос Веры.
И где-то далеко, будто сквозь туман, он услышал знакомое ворчание:
— Ну что, дитя дороги, дошёл-таки… Я ж тебе говорила — выживешь.
Утром он проснулся впервые без боли. Воздух был свежий, прозрачный, солнце играло на стенах.
Он встал, накинул старый пиджак и, пошатываясь, вышел во двор.
Солнце било в глаза, мир казался новым, чистым, как после грозы.
Он думал, что теперь у него есть родной человек. Семья.
Он хотел рассказать Вере, как ему снилась дорога и как баба Магда звала по имени.
Но в доме было тихо.
Слишком тихо.
Вера лежала на кровати — неподвижная, светлая, будто уснувшая.
На губах застыла улыбка, а в воздухе ещё витал запах трав и свежего отвара.
Цыганок стоял долго, не веря, пока не понял: она забрала его болезнь.
Отдала ему жизнь — как когда-то баба Магда отдала ему судьбу.
Он вышел во двор и поднял лицо к солнцу.
Где-то вдалеке крикнула птица, и ветер донёс еле слышный шёпот:
— Дорога твоя продолжается, дитя. Теперь иди сам.
Конец первой главы.
Глава вторая. Армия
Поезд гудел протяжно, словно звал всех, кто когда-то остался без дома.
Виктор ехал и ощущал странное, почти детское счастье.
Первый раз за долгие годы он спал на чистой постели — ровной, мягкой, без запаха сырости и соломы.