— Есть, — серьёзно кивнул Виктор. — Только железное. Но ему что-то не по нраву.
Генерал усмехнулся, но не стал ругаться.
— Что ж… может, и правда. У железа — тоже характер бывает.
Повернулся к водителю:
— Проверь завтра движок. И запомни этого паренька.
Через неделю пришёл приказ:
“Солдата Виктора Цыганка перевести в гараж особого назначения. Обучить вождению. Назначить водителем при генерал-майоре.”
Так у генерала появился новый шофёр.
Жизнь Виктора изменилась.
Теперь он жил в маленьком домике при части, ел за офицерским столом и каждое утро выводил из гаража блестящий автомобиль.
Он не просто любил машину — он чувствовал её.
Генерал шутил:
— Мой Виктор не водитель, а волшебник для машин. Слух у него — как у скрипача.
Иногда Виктор сам удивлялся: стоило ему услышать, как двигатель шепнул иначе — и он уже знал, что где-то лопнула мелкая пружина или тоска тоскует внутри клапанов.
Генерал часто брал его с собой — на смотры, заседания, в театры.
Сначала Виктор не понимал, зачем офицеры сидят часами в этих залах, где люди поют, плачут и притворяются.
Но чем чаще он бывал там, тем сильнее что-то отзывалось внутри.
Филармония, где оркестр поднимался, как буря, и тонул в собственных волнах звука.
Театр оперы и балета, где свет падал на лица артистов, как благословение.
Драматический театр, где всё происходило будто понарошку — а сердце верило.
Он слушал и не мог понять, почему всё это кажется таким родным.
Скрипки напоминали таборные песни, арии — жалобы ночных ветров, а театральные крики — цыганские ссоры у костра.
После спектаклей он долго не мог уснуть.
Звуки сцены жили в нём — тихо, настойчиво, будто чужие души искали приют.
Иногда, когда генерал засыпал после представления, Виктор садился за руль и касался панели ладонью.
Машина будто дышала. И где-то рядом, в темноте, казалось, слышался знакомый голос:
— Эх, Цыганок… слушай внимательно. Всё, что звучит, живо.
Он улыбался.
— Ух, баба Магда… чую, рядом ты, — шептал он, глядя в зеркало, где отражалась ночная дорога и две фары, как глаза судьбы.
У генерала была дочь — Галина.
Молодая, красивая, заводная.
Глаза — как васильки после дождя, походка — лёгкая, уверенная, будто за ней сам оркестр следует.
В части она появлялась редко, но когда приезжала — вся округа оживала: офицеры расправляли плечи, солдаты начищали сапоги до зеркального блеска.
Вот и Виктора не обошло стороной её внимание.
Сначала — просто улыбка. Потом — случайное «спасибо» за дверь.
А там уже и шутки, и взгляды, и тихие разговоры.
— Вить, ты ведь не только машину чувствуешь, — говорила она, смеясь, — ты, кажется, и людей читаешь без ошибок.
Он не растерялся.
Помнил, как бабушка-полька когда-то учила — дамам ручки целовать положено, и комплименты говорить не стыдно.
А после всех тех спектаклей в нём проснулась странная уверенность: ухаживать за дамами — не просто можно, а нужно.
А рядом ведь только одна дама — генеральская дочка.
Ну хочет чего-то девушка — значит, женщине отказывать нельзя.
Так началось его тихое, полусекретное, почти театральное ухаживание.
Она смеялась, а он смущался, как мальчишка.
Иногда ему казалось, что даже мотор машины гудит нежнее, когда она садится рядом.
А потом всё случилось просто, как в жизни бывает.
Однажды Галина подошла к нему вечером, когда пахло бензином и молодой листвой.
Говорила прямо, без кокетства:
— Витенька… дело такое. Я беременна.
Голос её дрожал не от страха, а от решимости.
— Рожать буду. Однозначно. А вот кто мужем моим станет — решать тебе и ещё одному офицеру. У меня ведь было... — она замялась, — было.
Я обоим сказала: кто раньше предложение сделает — за того и пойду.
Она говорила спокойно, как будто объявляла приказ.
Виктор долго молчал.
Сердце билось ровно, но где-то внутри он уже всё понял.
Он, может, и не был учёным, но знал простую вещь: если женщина носит твоего ребёнка — за неё отвечаешь.
А если даже не твоего — всё равно отвечаешь, если судьба свела.
Он посмотрел ей в глаза и сказал просто:
— Галь… если родится — мой будет.
Так и женился.
Без шума, без парада, без песен.
Командование удивилось, генерал хмурился, но возражать не стал.
Галина сияла — счастливая, дерзкая, будто невеста из кинохроники, а Виктор стоял рядом — прямой, сдержанный, и только пальцы дрожали, когда он надевал ей кольцо.
Той же ночью, глядя в окно на гаснущие огни казарм, он прошептал:
— Ну что, баба Магда, видишь? Я снова не один.
И где-то далеко, в ветре, будто ответили знакомые слова: