Галина махнула рукой.
— Ну вот, опять твои предчувствия. Сейчас всё делается под наркозом, аккуратно.
Через неделю она записалась к врачу. Сдала анализы. Удалила родинку.
Сначала всё шло как обычно — даже шутливо говорила, что стала «на один изъян моложе».
Но спустя два месяца началось то, чего не объяснить.
Сначала — небольшая слабость, потом — боли, потом — врачи, больницы, бумаги, диагнозы. И наконец — холодное слово, от которого опускаются руки: рак.
Всё, что прежде сияло, поблекло.
Роскошные платья висели мёртвыми тенями в шкафу, духи стояли нетронутыми. Вместо каблуков — мягкие домашние тапочки, вместо смеха — тишина.
Галина таяла, как свеча. Щёки впали, кожа стала прозрачной, как пергамент, глаза — огромными, будто вся душа собралась в них, последним усилием держась за жизнь.
Руки, некогда нежные, теперь напоминали птичьи лапки — тонкие, беспомощные.
Она больше не говорила — не было сил. Только взглядом искала Виктора, словно боялась потерять его в сумраке.
А он сидел рядом, не спал, не ел, ловил каждый её вдох и боялся каждого выдоха — вдруг он последний.
Иногда ему казалось, что в тишине комнаты слышно, как рушится весь их прежний мир — тот, где она смеялась, красила губы перед зеркалом и говорила: «Ну что, Витя, идём в театр? Я сегодня как звезда!»
Теперь эта звезда гасла у него на глазах. И ничто не могло вернуть свет.
Все сбережения ушли, как песок сквозь пальцы, на лекарства и процедуры.
Виктор сутками сидел рядом, не отходя ни на шаг.
Баба Магда кричала в голове — теперь уже не шёпотом, а властным голосом:
«Найди ведунью! Она поможет! Я помогу! Только поторопись, сынок!»
Но Галина устала.
Её душа будто выгорела от боли и бесконечных надежд. Она уже не хотела ничего — ни поездок, ни врачей, ни жизни.
Виктор смотрел, как с каждым днём она тает, превращаясь в прозрачную тень. Щёки запали, кожа натянулась на скулах, глаза стали огромными — живыми, но без сил.
Она больше не говорила, только взглядом искала его лицо.
А он перестал спать. Сидел ночью у её кровати, ловил дыхание, считал вдохи и боялся каждого выдоха — вдруг он последний.
Иногда ему казалось, что в тишине комнаты слышно, как рушится весь их прежний мир — тот, где она смеялась, красила губы перед зеркалом и говорила: «Ну что, Витя, идём в театр? Я сегодня как звезда!»
Теперь эта звезда гасла у него на глазах. И ничто не могло вернуть свет.
После похорон Галины Виктор совсем перестал спать.
Стоило ему закрыть глаза, как перед ним вставал её призрак — бледная, исхудавшая, с глазами, полными бездонной тоски.
Она тянула к нему руки — те самые, что когда-то ласкали, гладили, пекли пироги, а теперь походили на кости, обтянутые серой кожей.
Комната наполнялась удушливым запахом гнили и лекарств, перемешанным с тонким, едва уловимым ароматом её любимых духов.
Смерть, казалось, не ушла из дома — просто осталась ждать.
Он боялся ночи.
Боялся сна.
Боялся взглянуть в зеркало — там за спиной могла мелькнуть Галина.
Работать он не мог: сесть за руль значило подвергнуть опасности пассажиров — ведь в каждом отражении, в каждом стекле ему чудилось её лицо.
Он взял отпуск за свой счёт, бросил всё и купил билет на первый попавшийся поезд — куда-то в сторону Хабаровского края.
Поезд тронулся.
Стук колёс был как заклинание — ровный, убаюкивающий, почти материнский.
Виктор смотрел в мутное окно, где мелькали серые поля, облезлые станции и редкие огни.
Железная дорога гудела, как чужое сердце, и это чужое биение давало ему обманчивое ощущение жизни. Горе немного отступило, укрылось в тени, дало передышку.
Он сошёл на какой-то безымянной станции, даже не взглянув на табличку.
Возле перрона стоял облезлый ларёк с надписью «ПРОДУКТЫ».
Виктор купил бутылку водки, не торопясь открыл, сделал пару глотков — жидкость обожгла горло, и стало будто легче дышать.
Он медленно пошёл обратно к поездам.
Но, войдя в вагон и усевшись в купе, вдруг понял — это другой состав.
Поезд шёл в противоположную сторону.
Он поднялся, пошёл к купе проводников, постучал.
Дверь приоткрылась — и Виктор, не удержавшись, рухнул прямо на руки мужчине, что сидел внутри.
Его усадили, похлопали по щекам, дали воды.
Когда он пришёл в себя — впервые за долгое время заплакал.
Слёзы катились медленно, вязко, как будто из глубины сердца выдавливалась застоявшаяся боль.
Он говорил долго, глядя в никуда.
Рассказывал, как встретил Галину — как смеялась она в тот первый вечер, как пахли её волосы после дождя, как она любила сирень и смешивала в кофе корицу с мёдом.
Рассказывал, как жили, не считая дней.
И как всё оборвалось — врач, родинка, больница, приговор, пустая кровать.
Он проклинал себя — за то, что не отговорил, не повёз к знахаркам, не послушал старую бабу Магду.