Пить больше не стал — боялся. Боялся, что если уснёт, Галина снова придёт, а он не проснётся. Умирать пока нельзя. Сначала нужно женить Алексея. А там… потом будет видно.
Колёса стучали размеренно, и этот ритм укачал его.
Виктор заснул.
Снилась баба Магда — седая, с пронзительными глазами. Она гладила его по голове, шептала что-то по-цыгански, и от её слов веяло теплом костра и запахом полевых трав.
Проснулся он уже на рассвете. Купе было пустое, только в стакане на столике осталась недопитая вода. Виктор оставил на столе деньги — за проезд, за ночлег, за то, что дали возможность выговориться, выслушали. Вскоре он уже стоял на перроне и, не раздумывая, взял билет до Ленинграда.
Дорога домой была тихой.
За окном тянулась осенняя Россия — влажная, обессиленная, с редкими полосками тумана над болотами.
Виктор дремал. И снова видел Галину.
Она стояла где-то в свете — прозрачная, как луч, и показывала рукой вверх.
Слёзы текли по щекам, а на шее выступила вена — тёмная, пульсирующая, будто готовая лопнуть от напора густой крови.
Разбудил стук в дверь.
Не дожидаясь ответа, в купе ворвалась шумная толпа цыган.
Голоса, браслеты, ткани, запах дыма и лошади — всё смешалось.
Молодая цыганка с чёрными, как уголь, глазами замерла, уставилась прямо на Виктора, и, сказав что-то быстро, испуганно, — вся её родня, как по команде, кинулась вон из купе.
Она осталась одна.
Подошла ближе.
— Цыганок, — сказала тихо. — Мы ищем тебя по всем дорогам.
Баба Магда не даёт спать всему табору.
Ты должен упокоить её душу.
Пойди в церковь. Закажи службу — за бабу Магду и за свою Галину.
Иначе смерть настигнет тебя. И дела твои падут на весь табор.
Ты понял?
Виктор кивнул, не в силах вымолвить ни слова.
Он не верил ушам. Табор — его кровь, его прошлое, от которого он бежал, — снова вернулись в его жизнь .
Судьба, казалось, замкнула круг.
Церковный дым
Поезд прибыл в Ленинград ранним утром.
Город встречал его серым дождём и блестящим асфальтом.
Дома стояли угрюмо, крыши капали, зонтами стучали прохожие с усталыми лицами.
Воздух пах железом, сыростью и чем-то тоскливо знакомым — жизнью, которая продолжается без тебя.
Виктор вышел на вокзал— он будто забыл, что у него вообще может быть что-то, кроме ноющей пустоты внутри. Пахло железом, дождём и вчерашней жизнью.
Он не поехал домой.
Шёл, не разбирая улиц — мимо аптек, лавок, старых дворов.
Мимо киоска, где когда-то они с Галей покупали мороженое и спорили, что вкуснее — пломбир или крем-брюле.
Сердце сжалось, но он не остановился.
Через час он стоял у старой церкви — с облупившимися куполами и тяжёлой деревянной дверью.
Внутри пахло воском и временем.
Свечи горели ровно, мерцая на иконах. Несколько женщин в платках шептали молитвы, и этот шёпот звучал, как далёкий прибой.
Виктор подошёл к свечному столику.
Пальцы дрожали, когда он выбирал две свечи.
— За упокой, — прошептал он. — Галина… и баба Магда.
Просьба вышла почти комом, с хрипом, как будто он сам вытолкнул её из глубины души. Женщина за прилавком — сухая, с жёстким лицом — посмотрела на него внимательно, но ничего не сказала. Он подал ей деньги, получил записку для поминовения, передал имя жены и старой цыганки. Потом подошёл к аналою, перекрестился — неловко, почти детски, — и поставил свечи.
Свеча за Галину дрожала, будто неуверенно держалась за жизнь.
Пламя прыгало, словно спорило с воздухом.
Свеча за бабу Магду горела ровно, спокойно, будто знала своё место.
Он стоял, не отрывая взгляда от огня.
И вдруг запах в храме изменился: к воску и ладану примешался аромат её духов — тонкий, сладковатый, чуть фруктовый.
Так пахли волосы Галины, когда она выходила из ванной и смеялась, обернувшись в полотенце.
Он закрыл глаза.
И увидел их обеих.
Галина стояла спокойно, больше не страдая.
За её плечами мерцал мягкий свет.
Рядом — баба Магда, в ярком цветастом платке, с иконой в руке.
Она смотрела строго, но с теплом, и кивала.
Когда Виктор открыл глаза, по щекам текли слёзы.
Но внутри стало чуть легче.
Тьма отступила, уступив место тонкой полоске света — как от свечи, что всё-таки не погасла.
Он вышел из церкви медленно.
Дождь закончился.
Воздух был свежим и звенящим, как после исповеди, которой не было, но которая всё равно состоялась.