У ворот стояла та же молодая цыганка.
Она молча посмотрела на него, кивнула и растворилась в толпе.
Виктор долго смотрел ей вслед.
А потом впервые за много дней подумал, что, может быть, жизнь ещё не кончилась.
Галина ушла — но любовь осталась.
А значит, и он должен остаться — ради неё, ради сына, ради той свечи, что сегодня всё-таки не погасла.
Часть пятая. Нить, что не оборвалась
Алексей вернулся из армии. Стал другим — плечи широкие, походка уверенная, взгляд прямой, без юношеской растерянности. В глазах, когда он улыбался, отражалось что-то от Виктора — та же тихая решимость, будто в них горел внутренний огонь, не дающий потухнуть даже в пургу.
Женился он на очаровательной девушке — тонкая, живая, с мягкими чертами лица и улыбкой, от которой становилось светло, как от весеннего солнца.
У них родились двое — Димочка, светлоглазый и любопытный, и Катюша, с кудрявыми волосами и взглядом, в котором уже жила женская мудрость.
Молодая семья жила отдельно, и Виктор не вмешивался — он просто тихо радовался, когда слышал в трубке звонкий детский смех.
После звонков он долго сидел у окна, глядя, как по стеклу лениво скатываются капли дождя, и думал: «Жизнь всё-таки продолжается… только вот моя — будто застыла между вдохом и выдохом».
Работа стала его убежищем. Такси — единственным живым существом, которому он доверял.
Машина была как инструмент музыканта: чистая, вылизанная, мотор не работал — пел.
Он разговаривал с ней по утрам, проверяя масло:
— Ну что, старушка, сегодня не подведём?
И казалось — мотор откликался ровным урчанием, словно понимал.
Дом же пугал.
Пустые стены, пыль на полках, запах старого табака и фотографии Галины — она смотрела с них молча, чуть устало, но с той же мягкой улыбкой.
Завести собаку Виктор не решался:
— Любое живое требует заботы, а я — как пустой сосуд, — думал он. — Что я ей дам? Печаль свою?
Так шли годы — тихие, одинаковые, как снежные дни. Пока однажды ночь не разорвалась звуком металла, визгом шин и болью, от которой потемнело в глазах.
Он очнулся от грубого, но тёплого голоса:
— О, шевелится! Ну, с возвращением, Тутанхамон!
Виктор моргнул. Над ним — потолок, лампа и квадрат чужого лица.
Сосед справа, жилистый мужик с перебинтованной ногой, улыбался щербатым ртом.
— Ты не пугайся, — продолжал он. — Мы тут все живые. Ну, почти. Я — с ногой, а ты — с гипсом от макушки и до пят.
Виктор попробовал шевельнуться — не смог. Тело отзывалось глухой болью.
— Собирали тебя, брат, как конструктор, — хмыкнул сосед. — Но смотри, дышишь! Уже праздник.
Главный врач — сухощавый, с хмурым, усталым лицом и взглядом, в котором читалась привычка к чудесам — долго рассматривал рентгеновские снимки.
Он не верил собственным глазам:
— С такими травмами не живут, — сказал он тихо. — А этот...
Он помнил ту ночь, когда привезли «мясо», как говорили санитары. Помнил запах крови и бензина. Никто не верил, что это может быть человек. Но человек выжил.
Более того — улыбался, правда, пока только глазами.
Операция длилась почти сутки. Несколько бригад сменяли друг друга, шили, соединяли, вживляли, словно собирали разбитую душу.
Когда всё закончилось, врач снял перчатки, глянул на Виктора и прошептал:
— Живи. Только живи.
Милиционер заглянул однажды. Скучный, в помятой форме, с бегающими глазами. Постоял, понюхал воздух, записал что-то в блокнот.
— Всё ясно, — буркнул. — Говорить не с кем.
И ушёл, даже не глянув на пациента.
Врач остался.
Он составил план реабилитации, но понимал: вылечить тело — половина дела. Душу лечить сложнее.
А душа Виктора молчала.
Ему казалось, что все связи обрезаны. Галина — ушла, сын — живёт своей жизнью, друзья — суетятся, но далеко.
Виктор перестал видеть смысл.
Опера без Галины казалась мёртвой, театр — фальшивым. Только в палате по вечерам шептались шторы и тянуло йодом, железом и тоской.
Сосед, весёлый увалень с разбитой ногой, не давал скучать:
— Давай хоть газету почитаем. Или спорим, кто быстрее за женщиной пойдёт после выписки?
— Спорить не буду, — хрипло отвечал Виктор. — Я уже всё проиграл.
Зато «прихожане» не иссякали — друзья из такси тянулись к нему толпой. Приносили еду, газеты, даже шахматы с шашками. Сосед по палате помогал уничтожать их дары и, смеясь, называл себя «санитаром дружеских запасов».
Но однажды в палату привезли мальчишку — цыганёнка лет пятнадцати. Худенький, черноглазый, с лицом, будто нарисованным углём.
— Звать Магдис, — представился он сразу, нагло, но с озорной улыбкой.
Говорил он без умолку, щебетал, как сорока.
Его привезли после того, как он попал под машину. Мальчишка был из уличных «кидальщиков»: выскакивал на дорогу, чтобы разжалобить водителей и вытрясти деньги. Но однажды нарвался на водителя, у которого терпение закончилось — тот сдал назад.