В таком положении дел были свои преимущества. Маре больше не приходилось притворяться, будто она потеряла память, и следить за каждым своим словом. Теперь она могла вести себя естественно, рассказывать о Луизиане и тамошних обычаях, не боясь выдать себя, свободно задавать членам гвардии все те вопросы, которые ей так давно хотелось задать.
Она выяснила, что Леопольд, отец Михала, женился на одной из фрейлин Анжелины, жизнерадостной темноволосой женщине, подарившей ему девять детей. Они жили в большом каменном замке в горах над долиной, и старая крепость лишь издалека казалась мрачной: в ее нерушимых стенах звенел, не смолкая, смех и раздавались веселые крики. Сам Михал по окончании своей военной службы у Родерика собирался найти себе жену и осесть в родовом замке вместе с братьями и сестрами, выращивать лозы, делать вино не хуже, чем во Франции, и продолжать свой род.
Близнецы Жорж и Жак оказались сыновьями Освальда, еще одного из членов гвардии Рольфа, некогда посещавшего Луизиану. У их отца тоже был брат-близнец, но он уже умер. В настоящий момент близнецы наперебой ухаживали за одной белошвейкой, отчаянной кокеткой, державшей обоих в подвешенном состоянии. Они были безраздельно преданы Родерику и готовы следовать за ним хоть на край света.
Этторе, граф Чиано, рассказал Маре столько историй о том, чему был свидетелем, и о подвигах, которые совершил сам, что у нее все безнадежно смешалось в голове. Он был неутомимым говоруном, великолепным рассказчиком, его истории всегда были пронизаны юмором. В свободные от службы часы он писал роман, основанный на событиях его жизни, который, по его словам, должен был превзойти все, что когда-либо вышло из-под пера господина Дюма. И в самом деле, в романе было столько темниц и заброшенных замков, столько томящихся в неволе девиц, спасаемых героем, смуглым и опасным красавцем, отчаянным повесой, что он наверняка должен был наполнить золотом карманы автора, который признавал, что его книга не лишена налета непристойности, но совсем небольшого, как раз в меру.
— Твой роман запретят, — сказала ему Труди. — Его поместят в папский список опасной литературы.
— Только из-за того, что, по моему мнению, герой должен быть надлежащим образом вознагражден за спасение девиц? А что тут такого плохого?
— Твой герой похож на тебя.
— Ну и что? — спросил маленький итальянец, гордо выпрямляясь и расправляя свои пышные усы.
Труди обратилась к Маре, кивнув в сторону Этторе:
— Он считает себя Эросом девятнадцатого столетия.
Этторе бросил на нее похотливый взгляд искоса.
— А ты думаешь, это не так?
Светловолосая амазонка усмехнулась в ответ:
— Эрос Этторе.
Этторе покачал головой и обратил на Мару скорбный взгляд:
— Она ничего не смыслит в литературе. Она считает, что это шутка. Угораздило же меня влюбиться до безумия в эту белобрысую гренадершу, которая по невежеству своему смеется надо мной!
Он поднялся на ноги и ушел, грустно понурив голову. Труди засмеялась:
— Смешной он! Мне кажется, эта его великая любовь ко мне — самая большая шутка… Разве не так?
Самым загадочным оказался цыган Лука. Он не поддавался никакому определению. Он был членом гвардии и носил военную форму, но на нем она выглядела иначе, чем на других, — напоминала скорее костюм повесы, а не строгий военный мундир, хотя трудно было сказать, за счет чего достигается подобный эффект. Он выполнял все положенные уставом упражнения, тренировался на силу, ловкость и быстроту рефлексов во дворах и галереях Дома Рутении так же усердно, как и остальные гвардейцы, и все же казался непредсказуемым.
Кроме того, было непонятно, зачем он вообще пожелал примкнуть к гвардии. Дело было не в преданности хозяину. Лука уважал Родерика, безропотно выполнял его приказы, но в его поведении не чувствовалось преклонения, он не стремился стать своим в компании гвардейцев. Он охотно общался с ними, смеялся и пил вместе с ними, но частенько ускользал из их общества и проводил время в одиночестве. Не увлекали его и внешние атрибуты военной экипировки: он гордился своим мундиром, но носил его, только когда того требовали обстоятельства, а когда они этого не требовали, с удовольствием надевал свою цыганскую одежду. Обычно он спал в одной из комнат, занимаемых гвардией, но иногда покидал дом и ночевал во дворе под открытым небом.