Он был высок ростом, вальяжен, хорош собой. Ему было за сорок — мужчина в расцвете лет. На нем был великолепно скроенный сюртук и брюки наимоднейшего фасона, впечатление портил только жилет из ослепительно красной парчи с золотой вышивкой, обтягивающий его широкую грудь. Пышно вьющиеся темно-русые волосы слегка поседели на висках. Голубые глаза выделялись на лице цвета кофе, очень сильно разбавленного молоком. Всем было известно, что его бабка была негритянской рабыней на плантации в Вест-Индии, принадлежавшей его деду, а были они обвенчаны или нет, никто не знал. В Новом Орлеане ему пришлось бы стыдиться своего происхождения, но здесь, в Париже, оно лишь добавило пикантности его образу.
— Я очень рада с вами познакомиться, — добавила Мара. — Я с наслаждением прочитала ваши исторические романы, особенно «Три мушкетера».
— Вы забыли куда более важные вещи, но помните мою книгу? Я тронут. Не правда ли, человеческий мозг — удивительный инструмент? Он сам выбирает, что ему помнить, а что забыть.
— По-видимому, так. Но я рада, что могу сказать вам: из всего, что вами написано, эта книга и еще «Граф Монте-Кристо» безусловно являются шедеврами.
Долгие летние вечера в Луизиане она всегда проводила за чтением, а во время траура по Деннису книги стали для нее единственной отдушиной.
— Из всего, что мной написано! Прекрасные слова. Жаль, что Французская академия с вами не согласна. Они считают, что раз я много пишу, со мной можно не церемониться. Со мной и с моим дорогим другом Бальзаком, страдающим тем же недугом: слова даются ему слишком легко.
Этторе подошел к ним и щелкнул пальцами:
— Вот чего стоит ваша Академия. Вас будут помнить, мсье, когда тех, кто сейчас отказывает вам в приеме, забудут напрочь.
— А как же мсье Гюго, который тоже очень много пишет? — с улыбкой спросила Мара. — Насколько мне известно, он является членом Академии.
Дюма пожал плечами.
— Да, Виктор пишет много, хотя, разумеется, за мной ему не угнаться. Но даже великому Гюго пришлось четырежды подавать прошение — четырежды! — прежде чем он был принят, да и то решающую роль сыграло вмешательство герцога Орлеанского.
— Значит, это была политическая победа?
— Совершенно верно, мадемуазель. Но Виктор и впрямь считает себя политиком. Он достиг вершин в поэзии, в драме, в романах, в финансах и в будуаре. Политика для него — одна из немногих еще не покоренных вершин.
В своей открытости и насмешливом самоуничижении он как будто напрашивался на фамильярность.
— А как же вы, господин Дюма? У вас нет политических амбиций?
Дюма от души рассмеялся.
— У меня осталось еще много непокоренных вершин. Но все, чего я действительно хочу, — это иметь достаточно денег, чтобы писать, что мне нравится, и достроить свой дом. Вы проявили такое дружелюбие — все вы. Мне хорошо с вами. Я был бы очень рад, если бы вы все посетили мой дом, когда строительство будет завершено. Мы будем есть, пить и разговаривать, отпразднуем мой переезд в это восхитительное безобразие.
— Вы строите дом?
— Скорее памятник, — вставил принц.
— О да, памятник истории, мелодраме и всему тому, что я считаю прекрасным. Он будет уникальным в своем роде, потрясающим! Возможно, кому-то он покажется уродливым, но в нем будет множество прекрасных мест.
— То есть он будет копией своего хозяина? — предположил Родерик.
Александр Дюма устремил на принца скорбный взгляд.
— В один далеко не прекрасный день, мой дорогой друг, кто-нибудь всадит вам нож между лопаток или вырежет ваш острый язычок.
— А вы в один прекрасный день растратите на свои причуды больше, чем сможете заработать своим проворным пером, и вас выселят из Парижа за долги. Но это случится не сегодня. — Родерик окинул взглядом пустое помещение. — Я предложил бы вам стул, Алекс, но здесь, похоже, нет ни одного. Может быть, перейдем в гостиную?
Принц посторонился, пропуская гостя вперед. Повинуясь его жесту, остальные тоже потянулись прочь из галереи. Родерик коснулся плеча цыгана, сделал ему знак задержаться Когда в длинной галерее остались только черноволосый цыган, Мара и сам принц, он сказал:
— Присоединяешься к гвардии, Лука?
— Если вам так будет угодно, — ответил цыган, скорее высокомерным, нежели почтительным тоном, словно ожидая услышать отказ и готовясь отступить с достоинством.
— Решение зависит не только от меня. Ты должен угодить остальным.
— Вы хотите сказать, вашим людям?
— Это обязательное требование. Угодить им не так-то легко, — в тихом голосе принца слышалось предупреждение.
— Я постараюсь быть достойным, ваше высочество.