— Что нам нужно, — заявил Михал, уставившись на пламя огромного камина, — так это война. Не большая, а локальная — так, парочка-другая славных стычек.
— Да, — со вздохом поддержал его Этторе, — такая, чтобы захватить парочку-другую деревень, и желательно, чтобы там было побольше хорошеньких девиц.
— Ну хотя бы смазливых, — уточнил Жорж.
— Ну хотя бы не совсем дурнушек, — согласился Жак.
— Замужних. Не девиц, а скучающих без мужского внимания жен. Помню, как-то раз… — начал было Этторе.
— Гм, — многозначительно откашлялся Михал, и граф, бросив виноватый взгляд на Мару, сидевшую с рукодельем в кресле у камина, умолк.
— Всюду бунты, волнения, восстания… В Польше, в Парме, в Венеции, в Вене, в Берлине, в Милане и в Риме, — недовольно проворчала Труди. — Ну почему, когда вся Европа охвачена революциями, мы должны торчать в Париже?
— В Париже! — простонали все хором.
— Почему бы вам не сыграть в кости? — сочувственно предложила Мара.
— Нам ни выигрывать, ни терять нечего, — признался Жорж.
Жак перевернулся на живот у ног Мары и поднял на нее взгляд.
— Вот если бы вы предложили приз, скажем, поцелуй…
— Отлично, братец, отлично! — воскликнул Жак, приподнимаясь на локте с внезапно пробудившимся интересом.
— Извините, — решительно отклонила предложение Мара. Она сделала узелок на шитье и перерезала нитку.
— Мне так надоело играть в кости и смотреть, как Михал двигает фигурки по шахматной доске, что я бы мог… — начал Этторе.
— Гм, — хором промычали все остальные гвардейцы.
— Есть жалобы? — раздался в дверях негромкий голос Родерика. — Какая несправедливость! Из-за меня мои люди вынуждены умирать от безделья. Как же быть? Что может вернуть вам радость жизни?
— Господи, спаси и сохрани, — прошептал Этторе.
— Жорж, могу я побеспокоить тебя просьбой принести шпаги?
— Матерь божья, — вздохнул Жак и поднялся на ноги, вытирая ладони о рейтузы. Его брат тем временем побежал выполнять поручение принца. Остальные обменялись взглядами и тоже поднялись с пола.
Принесли шпаги — длинные тонкие клинки, травленные восточным орнаментом, с серебряными и медными рукоятями. Упругие и смертоносные, они не имели на остриях наконечников, обычно используемых в состязаниях по фехтованию. Гвардейцы сбросили форменные куртки и сапоги, закатали рукава. Не надев наконечников, не используя никакой защиты для лица или тела, они заняли позиции друг напротив друга.
— Только до первой крови. Цельтесь метко, но неглубоко.
Апатия улетучилась без следа, сменившись радостным возбуждением и решимостью. Каждый из них знал, что в пылу борьбы за победу всякое может случиться: поверхностная или глубокая рана, увечье, даже смерть. Мара сидела как завороженная. Она не могла уйти, чтобы не выставить себя трусихой, но не знала, хватит ли у нее сил смотреть на это.
Больше всего ее поразила расстановка сил. Михал, кузен Родерика, занял место против Жоржа, второй близнец, Жак, встал против Этторе, предоставив Труди драться с самим принцем. Это случилось не по ее выбору и даже не само собой. Это был прямой приказ Родерика.
О чем он думал? Может быть, он собирался проявить галантность и позволить ей нанести себе какое-нибудь незначительное повреждение? Это казалось маловероятным. Маре еще ни разу не доводилось видеть, чтобы с Труди обращались как-то иначе, чем с любым из гвардейцев. Но если бы он и решил быть галантным, могла ли сама Труди, влюбленная в принца, как подозревала Мара, отважиться ранить его? А может быть, Труди так владела шпагой, что представляла собой достойную противницу для принца, и ему захотелось принять вызов? Такое объяснение казалось более правдоподобным: Труди отличалась необыкновенной гибкостью и сильным ударом. Но, скорее всего, Родерик, будучи бесспорно лучшим фехтовальщиком среди них всех (Мара поняла это по репликам остальных), решил, что с ним ей будет безопаснее. Однако как он мог защитить себя, не повредив ей? А с другой стороны, как он мог дать себя победить и при этом сохранить уважение своей гвардии? Или победить Труди, не отворяя крови?
— Готовы?
— Готовы! — послышался в ответ нестройный хор.
— Салют!
Шпаги приветственно взметнулись вверх и вновь опустились.
— Наша дорогая Шери подаст сигнал.
От изумления Мара лишилась дара речи. Она думала, что все о ней забыли. Тут она сообразила, что все они замерли в ожидании сигнала, и подняла вверх плотную льняную салфетку, которую только что починила.