Родерик тихонько выругался себе под нос. Он позволил ей взять над собой верх. Впредь надо быть осторожнее.
Мара зашевелилась, открыла глаза. Она села в постели и посмотрела на него в полутьме.
— Девственность представляет собой великую ценность для некоторых, но не для всех. И все же меня разбирает любопытство. Почему ты мне не сказала?
— Я… думала, это не имеет значения ни для кого, кроме меня самой.
— Ты думала, я не проявлю интереса?
— А с какой стати тебе проявлять интерес? Разве что пополнить список своих побед?
— Это, — тихо сказал он, — недостойное утверждение.
— А по-моему, это спорный вопрос, — она отвернулась от него, нащупала пуховое одеяло и натянула его на себя.
— Вопрос прояснился бы, если бы в самом скором времени здесь появился разгневанный отец или жених и набросился бы на меня.
— Это крайне маловероятно.
Слова прозвучали приглушенно. Мара вспомнила о своем отце. Он был далеко, в Луизиане, и ничем не мог ей помочь.
Уклончивый ответ рассердил Родерика. Он схватил ее за плечи, развернул лицом к себе, навалился всем телом на её теплое обнаженное тело.
— Почему? — потребовал он сквозь стиснутые зубы. — Почему?
— Я не знаю! — сквозь слезы воскликнула Мара. — Откуда мне знать? Зачем ты спрашиваешь? Это безумие!
Его гнев угас так же быстро, как и вспыхнул. Он лег на спину, увлекая ее за собой, чтобы она оказалась сверху. Фиалка запуталась в ее волосах, он протянул руку и освободил цветок, провел лепестками по ее нежным губам.
— Безумие, говоришь? — спросил он задумчиво. — Что ж, может быть, я и впрямь сошел с ума.
Снова стремительно перевернувшись вместе с ней, он наклонил голову и своим ртом смял цветок, все еще прижатый к ее губам.
10.
Слабый свет зимнего солнца, просачиваясь сквозь витражные стекла, отбрасывал размытые розовые и аквамариновые пятна на пол главной галереи. Здесь никого не было, кроме Мары. Родерика пригласили на какую-то встречу при дворе. Остальные под разными предлогами разошлись кто куда. Никаких гостей к вечеру не ждали. Ей бы радоваться, что у нее появилось хоть несколько часов для себя, но вместо этого она чувствовала себя покинутой.
Однако ей требовалось время на раздумье. Теперь ее план может осуществиться. Она достигла поставленной перед собой цели, теперь надо воспользоваться своим преимуществом. Беда была в том, что Мара никак не могла сосредоточиться на том, что предстояло сделать.
Она до сих пор не слишком задумывалась над тем, как ей убедить Родерика принять приглашение на бал виконтессы Бозире. Сначала ей надо было соблазнить его, и эта задача сама по себе представлялась такой сложной, что дальше в будущее она не заглядывала. Теперь это будущее настало, и она не знала, что делать. Вопреки бойким уверениям де Ланде, твердившего, что Родерик все для нее сделает, стоит ей только затащить его в постель, Мара ясно видела, что ее влияние на него ничуть не возросло. Принц находил ее желанной — после вчерашней ночи в этом не осталось сомнений, — но было бы нелепо думать, что он позволит ей диктовать, куда ему идти.
Мысль о том, что ей придется каким-то образом заставить Родерика подчиниться ее желанию, используя то, что произошло между ними накануне ночью, причиняла Маре боль. Она чувствовала себя продажной женщиной. Казалось, она предала не его, а себя, свою внутреннюю сущность.
Ночь, проведенная с Родериком, стала для нее откровением. Ей и во сне не снилось, что она способна забыть обо всем и испытывать столь всепоглощающее наслаждение. Мара получила бесценный подарок, который будет запятнан, если она воспользуется нежданно обретенной властью над ним для достижения корыстной цели.