Саша выгнул заглянул в мое лицо, мотнул головой и искренне захохотал. А я с удовольствием присоединилась к нему.
Оглядев кухню или точнее то, что от нее осталось, мы начали ржать сильнее, ничуть не смущаясь своей наготы и столь интимным расположением наших тел.
- Тащи инструменты, цыпленок! И иди в душ, а я пока стол верну к жизни!
Чуть позже, прижимая меня близко-близко к себе на моей полутораспальной кровати, Саша удивил меня.
- Цыпленок, - произнес он, запутывая свою руку в моих волосах. - Я через неделю в Крым с друзьями уезжаю, дней на пять. Поехали со мной, а?
- Правда? - я заглянула в его глаза, пытаясь отыскать там хоть какой-то подвох.
- Правда.
20
В Крым я не поехала. Причина? Категорическое “нет” моей мамы. Нет, и все! Более аргументов я не слышала. Итог - холодная война, продолжающаяся уже несколько дней, точнее три дня, с того самого момента, как Громов написал, что они выехали к месту отдыха.
До этого дня я старалась вести себя максимально услужливо, в надежде, что мама скажет заветное “да”. Я каждый день выходила на никому, кроме моей мамы, ненужную прогулку, я купила себе две юбки, дабы порадовать ее же, я съездила на дачу Пашки и его мамы и весь вечер вела себя более чем дружелюбно: шутила, принимала активное участие в любом разговоре на любые темы, помогала по хозяйству и даже прополола какую-то грядку. Но этого всего оказалось недостаточно. Моя хрупкая и милая мама оказалась настоящим диктатором и узурпатором, верная своему первоначальному решению и несломленная ни слезами, ни угрозами с моей стороны.
Саша подначивал меня улизнуть из дома, связав в длинный канат простыни, и это, кстати, тоже был единственный намек на то, что он хочет этой совместной поездки. Да он даже особо не расстроился, что мое присутствие рядом с ним в этом путешествии не состоится! Мне казалось, что и пригласил-то он меня только лишь под воздействием оргазма, от которого просто банально не успел отойти. Поэтому я была намерена устроить и ему холодную войну, но мои односложные ответы, видимо, оказались не совсем явным объявлением этой самой войны. Он отвечал на них также односложно и скупо, прикрываясь тем, что он за рулем и ему неудобно писать.
Именно из-за всего вышеперечисленного мое настроение было на нуле всю неделю. Не помогали ни вкусные пирожные, ни любимые сериалы и книги, ни возвращение в Москву в четверг вечером, причём в одиночестве, без родительницы. Мне предложили рутинную и не очень интеллектуальную работу в стенах родной кафедры. К тому же эта работа была вообще не оплачиваемой. В надежде на всевозможные преференции в будущем и возможность улизнуть от мамы я с радостью вырвалась из родной Рязани.
Громову писать о том, что я вернулась я не стала, хотя очень уж хотелось сообщить о том, что в выходные я буду всего в нескольких минутах езды от него. По моим математическим расчетам в субботу Саша уже должен быть в городе. Но как завуалировано сообщить об этом в разгар разыгравшейся исключительно в моем воображении холодной войны, я так и не придумала. Поэтому в пятницу написала прямо.
Sasha: “Я в Москве. Ты когда возвращаешься?”
Ответ пришел только ближе к вечеру.
Grom: “Отлично! Повеселись!”
Вопрос остался открытым, совершенно проигнорированный Громовым. Я вообще давно заметила, что Саша отвечал лишь только на те вопросы, на которые ему хотелось ответить, все остальные вопросы оставались без внимания. Отличнейшее умение любого политика! Но Громов - не политик!
Мой талант эффектно обижаться было таким же ничтожным, как и мое чувство собственного достоинства в тот момент, когда я строчила ответ этому недо-политику.
Sasha: “Так мы увидимся в субботу? Ты вернешься?”
Удивительно, но ответ пришел практически сразу.
Grom:” Саш, у меня небольшие проблемы, мне некогда переписываться. Но в субботу я тебя наберу, ок?”
Sasha: “Ок! Что случилось? Что-то серьезное?”
Grom: “Некогда!”
Sasha: “Саша, что случилось? Ты в порядке?”
И еще через тридцать минут молчания я повторила свое сообщение.
Sasha: “Саша, что случилось? Ты в порядке?”
Grom: “Саша, мне некогда. Я в порядке.”
Безусловно, я в голове нарисовала ужасные картины, представляющие собой сменяющиеся сцены то избиения Громова, то вообще убийства. Но я верила в него, верила в его способность быть умным там, где это необходимо. В его способность избегать неприятности, используя врождённое чутье и понимание человеческих мотивов. Успокаивая себя таким образом, я завернувшись в прохладную простынь, погрузилась в мир, подвластный Морфею.
Какой там поэт писал про летнее ласковое солнце?! Он ни разу не просыпался от того, что прямо в глаза тебе нещадно долбит яркий свет, выжигая сетчатку даже под прикрытыми веками? Видимо нет! Иначе “ласковое летнее солнце” не взбесило бы меня настолько, что взъерошенная и с перекошенным от гнева и недосыпа лицом я, завернутая во всю ту же простынь, прошествовала ко входной двери, от которой исходил омерзительнейший звук дверного звонка. В надежде, что на пороге стоят какие-нибудь свидетели чего-нибудь там, и я с абсолютнейшим чувством безнаказанности смогу отвести души, высказав им все свои немногочисленные познания словаря ненормативной лексики, я распахнула дверь.