— Не только поэтому. Они думают, что таким образом прекратят боль, эмоциональную или физическую. Они не могут представить свое будущее. И не верят, что кого-то вообще волнует, живы они или нет. Они искренне верят, что окружающим будет лучше без них. Но есть другие способы справиться с болью, например, психотерапия.
— А если бы у Крис все получилось? Если бы моей подруги не стало? В то время как я убивалась из-за своих пустяков… дурацкого конкурса, дурацкого парня...
Дурацкого секрета Чудика.
— Тот факт, что у кого-то проблемы посерьезнее, не избавляет нас от собственных проблем. И не делает их менее значительными. Ты имеешь право на свои переживания, какими бы дурацкими они не были.
— Да-да, сейчас будет лекция про любовь к себе и прочую розовую ересь. Скажите уже что-нибудь новенькое.
— Дело не в этом. Просто нужно позволять себе переживать. Позволять себе чувствовать. Даже если твои переживания меньше, чем у других. Ты же видишь, к чему приводит сдерживание эмоций, — Лиля кивает на мое запястье с кожаным браслетом. — Проблемы есть у всех. Переживания есть у всех. И если у кого-то дела хуже, то это не значит, что твои проблемы не считаются.
Крис всегда улыбалась и никогда не жаловалась на жизнь. Она создавала иллюзию легкости, от чего и казалось идеальной. Вместо того, чтобы поделиться переживаниями, она ковыряла себя. Буквально. И я поступаю так же, когда вонзаю острые ногти во всевозможные части тела.
— Если человек не признается в своих чувствах, как же мне понять, что он задумал самоубийство и это всерьез? Есть рэд флаги?
— Скорее рэд флажки — маленькие и едва заметные. Например, человек начинает раздавать свои вещи. Особенно любимые.
Коробка Крис...
— Просит присмотреть за его питомцами, близкими, квартирой. Это часто напоминает поведение человека, который готовится к длительному отъезду — ему важно, как будет устроен быт после его ухода. Он хочет поговорить по душам, выговориться, пофилософствовать, как будто человек исповедуется. А еще он просит прощения.
— И что делать? Что я могу ему посоветовать?
— Ничего. Таким людям не нужны советы. Они нуждаются в нашем присутствии и принятии.
— Так как же мне поддержать подругу?
— Быть рядом. Дать выговориться. Внимательно выслушать. Бережно и тепло обнимать. Но сначала спросить: как я могу тебе помочь? Не обвинять человека в его проблемах, не обесценивать его эмоции. И ни в коем случае ничего не советовать, если об этом прямо не просили.
— Вот оно как.
— Ага. Но вчера ты не пришла не поэтому.
— Не поэтому.
Я нахожу в телефоне снимок своего рисунка со скелетной парой и протягиваю Лиле.
— Красиво, — говорит она. — Как всегда.
— Сейчас этот рисунок висит в холле моей школы и участвует в конкурсе.
Я расплываюсь в улыбке.
— Правда? Ты показала себя всей школе?
Я киваю, довольная собой.
— И как отреагировали одноклассники?
— Думаю, они до сих пор не могут прийти в себя, — смеюсь я.
— А как это для тебя?
— Не знаю. Я не рисовала эту работу на конкурс. Я даже не собиралась ее никому показывать.
— Поэтому она и получилась такой живой. Вот и каламбур, ведь здесь мертвецы. Так что же заставило тебя передумать?
— Ну, у меня есть друг, который умеет уговаривать.
— Повезло тебе с другом.
— Мг.
— Желаю удачи в конкурсе.
— Спасибо.
— И все же я хочу вернуться к главной теме нашей сегодняшней встречи.
Я вжимаюсь в кресло и запускаю острые ногти в тканевую обивку. Час Х настал.
— Почему ты считаешь себя убийцей? — спрашивает Лиля. — Я просмотрела все досье, но не нашла даже косвенного упоминания об убийстве.
Ну, она бы еще у родителей спросила. Или в школе.
— Я убила бабушку и дедушку, — говорю я. — Маминых родителей.
Глаза Лили округляются. Она не в состоянии задать ни единого вопроса.
— Ну хорошо, — говорю я. — Не совсем прям убила. Но из-за меня произошла авария, в которой они погибли. А я выжила.
Реакция Лили не меняется. Она молчит и никак не комментирует мое признание. И я продолжаю.