Без очереди, как очень важного пациента, меня проводят в процедурный кабинет. Медсестра протягивает фартук и просит надеть — это чтобы не испачкаться своей же блевотиной. Затем усаживает на кушетку, вводит зонд прямо в желудок, и меня уже начинает подташнивать. Сначала медсестра отсасывает в огромный шприц мои внутренности, объясняя, что это на анализ. А потом вставляет в зонд воронку и вливает жидкость, сливает ее из меня обратно в ведро и снова наливает чистую жидкость, сливает в ведро и снова наливает. Когда медсестра достает из меня зонд, я готова заявить, что меня изнасиловали.
Перед уходом я прошу маму зайти в туалет. Здесь меня рвет остатками желудочного сока, словно выворачивая наизнанку. Я несколько раз полощу горло, набираю полный рот жидкого мыла, но кислый привкус не исчезает. Даже мятная конфета оказывается бесполезна. Теперь Чудику точно лучше не попадаться мне в темной подворотне. Вряд ли я способна простить ему хоть что-то, но такое унижение точно нет.
Мы приезжаем в школу, когда собрание как раз заканчивается и ребят с родителями отпускают.
— Софа! — Крис машет рукой, едва завидев меня.
Мы обнимаемся, но на этот раз не от большой любви. Не только от нее. Нам надо обменяться секретной информацией.
— Как прошло? — шепчу я ей на ухо, пока нас не видит следователь.
— Все как мы и планировали, — так же шепотом отвечает она.
— Она ничего не испортила? — спрашиваю, имея в виду Мию.
— Нет. Хотя ей бы все равно никто не поверил.
— А этот? — спрашиваю, имея в виду Чудика.
— Тоже.
Наша легенда такая. Чудик решил покончить с собой. И мы бросились на крышу, чтобы его отговорить. Тим пытался снять Чудика с парапета, но подскользнулся, не устоял, а дальше и так все известно. Я же споткнулась о кусок рубероида и, пока падала, пробила висок о торчащий кусок арматуры. Меня никто не бил. Вообще никто никого не бил. Мы просто хотели помочь однокласснику. Это просто несчастный случай.
— Софа, — к нам подходит отец Крис, — рад, что с тобой все в порядке.
Вот только я совсем не в порядке.
— Здрасьте, — вежливо говорю я.
Он же не собирается сейчас спрашивать про?...
— Понимаю, что сейчас не совсем подходящий момент. Но что там со статьей для газеты? Хочу поставить ее в ближайший номер. И было бы неплохо еще сделать какое-нибудь напутствие для выпускников будущего года. Мне кажется, у тебя это получится.
Фля!
— Мне нужно еще чуть-чуть времени, — уверенно вру я.
До последнего надеялась, что он забудет про эту чертову статью.
— Софа! — кричит мама на пороге кабинета директора, и ее голос разносится эхом по пустым школьным коридорам. — Мы тебя ждем.
— Извините, мне пора, — говорю я и отправляюсь в зал школьного суда.
Мия уже сидит с мамой в безмолвном ожидании приговора. Мы садимся напротив. Директор Хеллин навсегда запомнит этот выпуск. А мое имя будет сниться ему в кошмарах.
Я представляю, что он сейчас скажет. Мы провели тщательное расследование и выяснили, что все это время Мия выдавала чужие работы за свои. Поэтому Софе по праву принадлежит первое место. Мы не только восстанавливаем ее репутацию и допускаем к участию в конкурсе. Жюри Академии искусств считает, что грант должен достаться именно Софе.
Не знаю, осталась ли хоть капля дурмана в моем организме. Возможно, это очередная галлюцинация. А возможно, просто предчувствие.
— Не буду долго вас задерживать, — говорит Хеллин. — Скажу как есть. Грант по направлению ИЗО в этом году отменен.
— Что? — возмущаюсь я и подскакиваю со стула. — Меня оболгали перед всей школой. Вот, кого нужно было дисквалифицировать, — я тычу пальцем в Мию. — А грант должен достаться мне! Я его заслужила!
— Решение принимает не школа, а Академия, — спокойно отвечает Хеллин, но я то вижу, как дергается его правый глаз. — Академии нет дела до ваших междоусобиц. Они не собираются выяснять, кто прав, а кто виноват. Они отменяют грант по изобразительному направлению и имеют на это право.
— Софа, сядь, — мама рукой усаживает меня обратно на стул. — Что мы можем сделать? — спрашивает она у Хеллина.