Вдыхаю жаркий августовский вечер. Горячий воздух щекочет ноздри и обжигает легкие своим паром, что нетипично для конца лета в Березовом острове. Поднимаю голову и ищу окно Чудика. Оно, как и прежде, завешено отстойными бордовыми занавесками. Самого Чудика я не видела с нашего последнего разговора у турников. Крис слышала, что его держат в СИЗО, пока идет расследование. За причинение смерти по неосторожности Чудику грозит до двух лет тюрьмы. Ии всем плевать, что это был несчастный случай.
Беру телефон и хочу разблокировать Чудика во всех мессенджерах. Лиля говорит, что я имею право на ошибки. И другие тоже. Но я не собираюсь прощать Чудика и вновь становиться его другом. Прошло слишком мало времени. И я откладываю телефон в сторону, так и не нажав на кнопку блокировки — нам все равно нельзя общаться, пока идет следствие.
— Соф, Кристина пришла, — доносится голос мамы из коридора. — У вас пять минут. Я больше не буду покрывать ваши встречи.
Нам с Крис, как свидетелям по делу, тоже нельзя видеться, пока идет следствие.
— Я захожу? — спрашивает Крис через дверь.
— Подожди-подожди.
Я принимаю модельную позу и говорю:
— Можно.
Крис заходит, прикрывая глаза газетой.
— Да открывай ты уже, — говорю я.
Она убирает газету и охает:
— Это очень красиво!
Я попросила парикмахера добавить в выбеленные кудри фиолетовые пряди. Они окантовали прическу, и та стала походить на бутоны-граммофоны. Я знаю, дурман травил меня, но почему-то мне захотелось оставить хотя бы его частичку.
— Но больше никаких экспериментов с волосами, — смеюсь я.
— Повтори последнюю фразу, я запишу на диктофон, — смеется Крис в ответ.
Лиля говорит, что я должна продолжать жить свою жизнь, я должна выбирать оставаться живой. Потому что жизнь разная и переменчивая. Нельзя зафиксировать себя в одном состоянии: счастья или горя. Потому что когда мы останавливаемся, когда замираем в одной эмоции, мы умираем. Приступы горя будут накатывать волнами, и это нормально. Важно — не сдерживать себя, а проживать чувства, какими бы они ни были. Поэтому я разрешаю себе горевать. И радоваться тоже. Боль утраты останется со мной навсегда. Просто со временем перестанет так сильно зудеть. Правда же?
Крис плюхается на кровать и не замечает, как я проворачиваю кожаный браслет на запястье.
— Ты собираешься уместить свою жизнь в этот крошечный чемодан? — удивляется она размеру S и проверяет вещи, которые я уже сложила. — Так, а это что такое? — Крис размахивает своей кружкой с томно смотрящими участниками BTS.
— На первое время этого должно хватить, — говорю я, забираю кружку и кладу ее обратно в чемодан. — А это частичка тебя, которая будет всегда со мной. Я буду пить из нее кофе и вспоминать о тебе.
— Ну, хорошо, уговорила, — она переворачивается на спину и тянется рукой к люминесцентным звездам, приклеенным на потолке. — Подумать только, наша Софа — студентка Академии искусств. Интересно посмотреть на Хеллина и Душную.
— И на Ямшиновых.
— И на Ямшиновых.
— Могу поспорить, что в этом году они будут просить твои картины, чтобы организовать в хелл-хаусе выставку «нашей талантливой и подающей большие надежды ученицы».
— Фиг им, а не картины.
Я вываливаю на пол сотню маркеров, чтобы отобрать те, которые возьму с собой на учебу.
— Когда тебе на очередной допрос? — спрашиваю я.
— Нам нельзя об этом говорить. Мы свидетели по одному делу…
— Точно. Нам нельзя об этом говорить. Как все сложно…
И мы замолкаем. Всего на минуту.
— Ты не жалеешь? — спрашиваю я.
Крис решила взять перерыв на год и никуда не поступать. Она хочет понять, кто она и чем может быть полезна миру. Лиля говорит, что это нормально — искать себя и бороться за свой выбор, а не слепо выполнять наставления родителей. Хоть те и не в восторге от такого решения. А пока Крис будет помогать отцу в редакции газеты, продолжит вести бьюти-блог и, возможно, займется танцевальным кружком.
— Не. Это мой первый самостоятельный выбор. И я буду стоять до конца, чем бы это все не закончилось.
Крис протягивает сложенный пополам выпуск «Буйка».