А потом случается то, чего я не предусмотрела. Из кабинета выходят родители с врачом, и мы вместе идем по длинным больничным коридорам. Оказывается, мое обследование еще не закончилось. Остался последний специалист. Они говорят, что он обязательно поможет. Но как, если я точно знаю, что здорова?
— Нет, — говорю я, когда замечаю надпись на двери, — не сегодня. Мне надо в школу. Мне надо сдать работу на конкурс.
— Сдашь завтра, — отвечает мама максимально равнодушным голосом.
— Но сегодня последний день!
— Смотри, — говорит она и достает телефон, — ты идешь к врачу, а я звоню в школу и договариваюсь, что работу ты сдашь завтра. У нас уважительная причина.
— Они не будут делать исключения.
— Ради тебя будут. Поверь, школе не нужен скандал.
Папа открывает дверь, и меня запихивают во чрево кита. Спасайся, кто может.
3.2
Тик. Тик. Тик. Уродские часы на уродской стене уродского кабинета капают мне на мозги. В этой могильной тишине, пока очередная психологиня листает на компьютере «историю моей болезни», движение секундной стрелки становится просто невыносимым. Еще чуть-чуть, и я точно поеду кукухой. И санитаров вызывать не надо — вот же они, прямо напротив. Как она сказала ее зовут? Лиза? Лана? Леля? Замечаю на столе визитку, наклоняюсь вперед, чтобы рассмотреть мелкий шрифт, и случайно читаю вслух:
— Лилия Тризна.
— Александровна, — добавляет она, не отрывая взгляда от монитора.
— Ненавижу отчества.
Лилия поднимает на меня глаза и смотрит так, что приходится ответить.
— Ну старит же! Как будто вы 60-летняя учительница. А вам 40 — слишком рано для отчества. Разве обращения на вы недостаточно, чтобы выразить официозное уважение?
Она усмехается и возвращается к невероятно захватывающему чтению моей биографии.
— Мне 32.
— Ааа.
Я снова и снова проверяю телефон, но никаких сообщений нет. Даже Крис не спрашивает, почему я пропустила школу. Все это настолько утомительно и скучно, что мне ничего не остается, как крутиться туда-сюда на стуле до головокружения.
Откуда-то доносятся звуки музыки. Я напрягаю свой слух, пытаюсь разобрать слова. Музыка совсем рядом. Она звучит в этой комнате. Waiting… here… for you… О нет, это Richard Marx «Right Here Waiting». Терпеть не могу эти сопли. Но музыка становится все громче и, смешиваясь с тиканьем секундой стрелки, превращается в адский коктейль для моих ушей.
— Выключите! — кричу я и вскакиваю со стула.
— Что выключить? — спрашивает Лиля.
— Музыку! Выключите эту чертову музыку!
Лиля щелкает мышкой и отрывается от монитора. Наконец-то она готова увидеть меня, а не чужие буквы обо мне.
— Ты слышишь музыку? Прямо сейчас?
— Да. А вы нет?
Я успокаиваюсь и сажусь обратно на стул. Если музыка играет только в моей голове, об этом нельзя говорить. Это уже пахнет шизофренией. А значит, меня точно заберут в дурку.
— А все, больше не играет, — говорю я. — Вы бы сходили к врачу, слух что ли проверили бы. В таком возрасте уже пора.
— Откуда у тебя синяки, Соня?
От резкой смены темы мне становится неуютно. Музыка, что только что разрывала на части, затихает и только секундная стрелка нарушает тишину.
— Все зовут меня Софа, — говорю я.
— Хорошо, Софа. Так откуда у тебя синяки?
Я молчу.
— Тебя бьют родители? — спрашивает Лиля.
— Нет, — отвечаю я и делаю вид, что рассматриваю лиловые цветочки на обоях. Это единственный кабинет в больнице, который не пахнет больницей.
— Ты сама причиняешь себе вред?
— Нет.
Да.
— Ты боишься прожить свою жизнь зря?
— Нет.
Да.
— Тебе кажется, что ты постоянно кричишь, а тебя никто не слышит?
— Нет.
Да.
— Тебе кажется, что твои потребности игнорируют?