— Нет.
Да.
— Хм.
Лиля открывает блокнот и что-то пишет, но я не вижу, что именно. А затем снова возвращается к допросу.
— Так откуда у тебя синяки?
— Я не знаю! Сколько еще раз повторить? — говорю и погружаюсь в телефон, делая вид, что листаю ленту.
— Почему твой школьный психолог считает, что у тебя есть склонность к суициду?
— Не знаю.
Лиля встает и подходит ко мне. Она выхватывает из моих рук телефон и кладет его на стол экраном вниз.
— Софа, я, правда, очень спокойный человек, и вывести меня из себя практически невозможно. Но есть одна фраза, от которой я просто зверею. Это — я не знаю. Потому что, Софа, люди все знают. Ты можешь обмануть кого угодно, даже меня можешь обмануть. Только себе не соврешь, понимаешь? И пока ты замалчиваешь свои проблемы, мы не сдвинемся с места. Мы будем встречаться снова и снова, я буду наступать на твои мозоли и танцевать на них чечетку до крови. Если хочешь, чтобы это все поскорее закончилось, просто начинай говорить.
Я хочу, чтобы это все поскорее закончилось. Поэтому сглатываю и говорю как есть:
— Это из-за моих рисунков.
— Что на них изображено?
— Люди, животные, природа, дома.
— И что же с ними не так?
— Они…
Я тянусь за своим телефоном, нахожу в галерее фото и протягиваю Лиле.
— Они мертвые.
Лиля рассматривает рисунки, приближая их на экране телефона. Она не истерит, не кричит от ужаса и не хватается за волосы. В ее взгляде нет ни осуждения, ни страха.
— Красиво, — говорит Лиля, после чего возвращает мне телефон и садится обратно за стол.
— Правда?
Она делает какие-то пометки в блокноте и, игнорируя мой вопрос, спрашивает:
— Откуда ты берешь эти сюжеты?
— А вы не понимаете?
— Нет.
— Повешенный черный кот ни о чем не говорит? А похороненная девушка с выдранными зубами? Нет?
Лиля качает головой:
— Просвети меня.
— Это, — говорю я, — это истории Эдгара По.
— И никакого подтекста?
— И никакого подтекста!
Никакого подтекста. Мне просто нравится такое рисовать. Но разве это объяснишь школьным учителям? Для них любое отклонение от нормы — это звоночек. Потому что в случае чего всегда виновата школа. Если кто-то решит сброситься с обрыва, первое, что скажут: «А куда смотрели учителя? Почему никто ничего не заметил?» Им проще отправить ученика на принудительные встречи с психологом, которому по большому счету все равно, что творится в голове у подростка. Зато будет алиби: «Мы сделали все, что могли».
— Но почему тебе нравятся такие жуткие картинки?
Потому что это я. Но вместо признания всего лишь пожимаю плечами.
— Ты думаешь о самоубийстве?
О, начинается реальная тема. Какой человек в здравом уме признается в том, что он думает о самоубийстве? Неужели такие вообще есть? Думаю, ложь слышат не только диетологи, но и психотерапевты. Слишком много мыслей, которые никому нельзя показывать. Никому.
Я откидываюсь на спинку стула и забрасываю ноги на стол. Там все равно бардак. Так какая разница? На столе разбросаны бумаги и карточки пациентов, кружка с остывшим кофе и отпечатком алой помады, ручки вот-вот скатятся на пол. Во всем этом хаосе я нахожу цель — канцелярскую кнопку ржавым острием вверх. Непростительная оплошность для того, кто работает с психами. И нарушение правила номер один — не держать на виду ничего, что можно использовать как оружие.
— Постоянно, — говорю я.
Одним движением Лиля сбрасывает мои ноги со стола и как ни в чем не бывало продолжает свой допрос:
— И что ты об этом думаешь?
— О самоубийстве?
— Мг.
— Что это очень глупо.
— Глупо — убить себя?
— Ну да.
— Почему же?
— Потому что никто не думает умирать. Когда человеку плохо, он не хочет умереть. Он просто не хочет жить так, как живет на данный момент.
Это не мои мысли. Прочитала в каком-то паблике. Не думала, что выпадет шанс козырнуть интеллектом.