— То есть ты не собираешься лишать себя жизни?
— Нет! Я не собираюсь лишать себя жизни! Могу поклясться на томике Фрейда. Все? Я здорова? Могу идти?
— Тогда давай начистоту. Все дело в родителях, да? Чего ты хочешь? Привлечь их внимание?
Лиля затрагивает настолько больную тему, что меня парализовывает. Я не могу пошевелиться, ком в горле не дает вымолвить ни слова.
— Мне вот что интересно, — продолжает она, и я понимаю, что ее метафора про мозоли никакая не метафора. Она знает, где больно, и бьет точно в цель. — Если ты не собираешься расставаться с жизнью, зачем оставляешь прощальную записку?
— Откуда вы знаете про записку?
— Твоя мама сказала. Мы общались немного перед нашей встречей.
Она знала! Все это время мама знала про записку, но даже слова не сказала.
— Разве это вообще этично — обсуждать пациента?
— Вообще не очень. Но родители, правда, беспокоятся о тебе.
— Вы, наверное, общались не с моими родителями.
— Они считают, что тебе не хватает ремня.
— А нет, все-таки это были мои родители.
— Но я предпочитаю другие методы. Обещаю, что отныне все сказанное в этом кабинете останется между нами. Хочешь, могу поклясться на томике Фрейда?
— Хочу.
Лиля достает с книжной полки большую красную книгу с портретом Фрейда на обложке, прикладывает руку и говорит:
— Клянусь, — а затем добавляет: — Хотя Лихи мне нравится больше.
Она возвращает книгу на место и готовится задать следующий вопрос.
— Так, что тебя беспокоит?
Кажется, впервые в жизни кто-то спросил о моих тревогах. Чувствую, как глаза наполняются слезами. Но я не могу показать свою слабость. И тогда со всей дури бью ладонью по ржавой кнопке на столе.
Крови почти нет. Просто кнопка торчит из ладони. Я почти ее не чувствую. Это даже не больно. То есть не настолько больно, чтобы заплакать, как при разговоре о моих тревогах.
— Мы еще обсудим это, — говорит Лиля и выходит из кабинета за медпомощью.
Пока Лиля ищет медсестру с бинтами, я открываю свой paperblanks и пишу здоровой рукой: наше творчество — это мы сами. Если я рисую чудовищ, значит ли это, что внутри я и сама чудовище? Может, все доброе и прекрасное, что было во мне, уже давно умерло? Что, если я — плохой человек? Я — чудовище?
Я не знаю ответов на многие вопросы. Но одно знаю точно: я не собираюсь убивать себя.
Глава 4. Глициния
4.0
Когда на сцену выходит Ника и забирает приз зрительских симпатий, незаметно для посторонних глаз я вонзаю металлический кончик пилочки себе в бедро. Когда на сцену выходит Мия и забирает главный приз, усиливаю нажим. До самого конца Весеннего фестиваля я не подаю вида, что что-то идет не так. Крис поглаживает меня по спине и шепчет что-то типа «в следующий раз». Только я не хочу следующего раза, я хочу сейчас!
А затем происходит то, чего все так сильно боялись — учителя, психолог, Хеллин. После фестиваля я останавливаю в коридоре Сосновского — учителя информатики и по совместительству ответственного за интернет-голосование — и начинаю неистово кричать прямо ему в лицо:
— Вы подделали результаты!
Мой крик заполняет узкий коридор, расходится по школе и эхом отдается в конце Березового острова. Я ору какие-то ругательства, посылаю всех во все известные места и не замечаю, как ладонью ударяю учителя прямо в грудь. Нет, я не перешла границу. Я переехала ее на максимальной скорости Harley-Davidson.
— Вы подделали результаты! — выпаливаю снова и снова, как будто эта фраза может что-то изменить.
Сосновский замирает. Даже мой толчок не выводит его из себя. Стоит и не понимает, что делать. Он знает. Все учителя про меня знают. Поэтому они так осторожны. Никто не хочет оказаться в прощальной записке с пометкой «в моей смерти прошу винить…». А может, они думают, что я способна причинить вред кому-то, кроме себя? Но я просто хочу победить в этом дурацком школьном конкурсе. Хоть раз. Разве лучшие не должны быть первыми?
— Софа, — говорит Сосновский и медленно делает шаг назад. — Все было честно.
— Это подстава! — мой крик переходит в визг.
С Мией все понятно. Ее мама — школьная психологиня. Естественно, первые места всегда будут за ней, ведь членам жюри не нужны проблемы на работе. Но Ника? Нет, за нее не могло проголосовать большинство. Я не знаю, каким влиянием обладает она или ее родители, но точно знаю, что это нечестная победа.