— Какого такого другого Ада?
— Прошу, сначала отойди от парапета, и я все расскажу.
Пока я не смотрю вниз, мое дыхание успокаивается, голова перестает кружиться, и я легко разжимаю пальцы, отпуская металлическую опору. Главное — не смотреть вниз. Я отхожу от парапета, делаю шаг навстречу Чудику, смотрю ему прямо в глаза и не замечаю, как наступаю на белый лист бумаги для акварели.
— Ну, — говорю я и скрещиваю руки на груди.
— Ад, он на Земле. Нет никакого подземного царства, котлов и чертей, которые перемешивают суп из тебя. Люди вокруг — вот кто настоящие черти. И они сделают все, чтобы твое пребывание в Аду стало невыносимым. Души грешников рождаются снова и снова, чтобы страдать и все свои жизни мучиться от боли. За что мне это? Что такого я совершил? Почему я? Они не знают, не понимают — и это часть наказания. Ад на Земле. Просто когда ты живешь, ты знаешь, что рано или поздно это закончится. А после смерти понимаешь: это навечно.
— Кажется, что-то подобное было в «Гоблине». Самоубийцы становятся Жнецами Смерти. Странно, но они же забывают свою прошлую жизнь…
— Мы не в корейской дораме. Это все по-настоящему: Ад на Земле. Но самоубийцы не становятся никакими Жнецами Смерти. Они просто живут вечно, перерождаясь снова и снова.
— Все, с меня довольно, — говорю я, разворачиваюсь и подхожу к парапету, просто не смотрю вниз.
Чудик становится рядом, будто боится, что я вот-вот сигану.
— Самоубийцы попадают в Ад без очереди. Шаг в пропасть — бум — и ты начинаешь жизнь сначала. Никакой комнаты ожидания. Никакого суда и заседания, на котором проанализируют твою жизнь и решат, чего ты заслуживаешь. Никакой надежды на Рай. Никакого шанса. Ты просто сразу попадаешь в Ад и помнишь каждую секунду всего.
— И ты знаешь это, потому что… — я поворачиваю голову в его сторону и замолкаю.
Чудик выдерживает длинную паузу. Драматично, как в кино или телешоу перед объявлением победителя. А затем говорит:
— … 54 года назад я… В общем, не важно, как это произошло. Я лишил себя жизни и за это расплачиваюсь вечностью.
— Прости, но ничего глупее я еще не слышала.
На меня накатывает приступ смеха. Может быть, я и ку-ку, но не настолько, чтобы поверить в такую бредовую историю.
— Тебе сколько? — спрашиваю. — 17?
— Почти.
— И давно тебе почти 17? — не думала, что когда-нибудь смогу задать этот киношный вопрос в реальном мире.
— Мне почти 17 уже четвертый раз. И я не вампир, если что.
— Но все равно звучит бредово. Не находишь?
— Я и не надеялся, что ты мне поверишь.
— Тогда зачем это все рассказываешь?
— Чтобы ты не лишала себя жизни. Чтобы не повторила моей ошибки. Поверь, Ад — это отстой.
— Ты странный, — говорю я и поднимаю с пола бетонной крыши уже не белый лист для акварели — на нем отпечаток моего ботинка. Кажется, это лучшее, что я сотворила за последнее время.
Я рву бумагу в клочья и бросаю с крыши. Ветер подхватывает обрывки моей гениальности и разносит их по двору.
— Уходи, — говорю Чудику, — я не собираюсь заканчивать жизнь самоубийством.
Я складываю маркеры в пенал и поднимаю с земли папку для акварели. Родители вот-вот вернутся с работы, а значит, надо успеть залезть в постель и снова изображать недомогание.
— Забавно, правда? — говорит Чудик и садится на бетон рядом со мной. — Люди ищут смерти, а в наказание получают вечную жизнь.
Вздрагиваю от неожиданности, и порыв ветра выхватывает папку из моих рук. Я думала, что этот псих уже ушел.
— Почему ты все еще здесь?
Чудик поднимает рисунки, что рассыпались по грязному бетону, и вертит в руках то одной, то другой стороной.
— Твои работы… — говорит он.
— Да, они ничтожны, ты как-то уже говорил об этом.
И я снова вспоминаю Весенний фестиваль. Как кричала на учителя. Как отрезала волосы. Как притворно улыбалась перед Крис.
— Ты знаешь, что я живу в доме напротив? — Чудик резко меняет тему.
— Я даже не знала о твоем существовании. И предпочла бы не знать и дальше.
Я рассчитываю, что моя грубость его оттолкнет. Что Чудик уйдет и больше никогда в жизни не подойдет даже на три метра. Но по какой-то непонятной мне причине он не уходит.